Старый польский шпион Шарангович как автор портрета Ленина

Хочешь быть современным художником — будь им. http://www.jacksonpollock.org. Doodle up, bro!

Неистовый Виссарион Джексон Поллок якобы переспал с Пегги Гугенхайм. Говорят и показывают (Pollock, 2000), что всё вышло у них не лучшим образом. Рисовать как Поллок теперь может каждый (см. выше), осталось лишь переспать с владельцем/ицей музея современного искусства и попасть наконец в анналы. Пусть критикессы утверждают, что неисповедимым образом Поллок неповторим и всегда узнаваем, но есть жизнь и после Поллока, пусть и под его сенью.

Одна из моих любимых пост-поллоковских работ — это “Портрет Ленина художника В. Шаранговича, выполненный в стиле Джексона Поллока II”. Сама работы была выставлена группой “Искусство и Язык” вместе с другими портретами в 1980 году как одна из заключительных схваток в деле родов концептуализма. Изначальный замысел возник из шутки о создании невозможной картины, в которой аляповатые кляксы Поллока выстраивались бы в образ Владимира Ильича Ленина. Со временем шутка обросла плотью и подробностями, вплоть до называния растрелянного секретаря Центрального Комитета Коммунистической Партии Белоруссии Шаранговича автором картины.

Выдержка из протокола утреннего заседания 4 марта 1938 года, показания Василия Фомича Шаранговича:

Комендант суда. Суд идет, прошу встать.
<...>
Вышинский. Подытожим кратко, в чем вы себя признаете виновным по настоящему делу?
Шарангович. Во-первых, что я изменник родины.
Вышинский. Старый польский шпион.
Шарангович. Во-вторых, я заговорщик.
Вышинский. Заговорщик.
Шарангович. В-третьих, что я непосредственно проводил вредительство.
Вышинский. Нет. В-третьих, вы непосредственно один из главных руководителей национал-фашистской группы в Белоруссии и один из активных участников “право-троцкистского антисоветского блока”.
Шарангович. Правильно.
Потом, – что я лично проводил вредительство.
Вышинский. Диверсии.
Шарангович. Правильно.
Председательствующий. Организатор террористических актов против руководителей партии и правительства?
Шарангович. Верно.
Председательствующий. И все это совершал в целях?..
Шарангович. И все это совершал в целях свержения Советской власти, в целях победы фашизма, в целях поражения Советского Союза в случае войны с фашистскими государствами.
Председательствующий. Идя на расчленение СССР, отделение Белоруссии, превращение ее…
Шарангович. Превращение ее в капиталистическое государство под ярмом польских помещиков и капиталистов.
Председательствующий. В этом вы себя признаете полностью виновным?
Шарангович. Да, признаю.

Этот разговор удивительно точно иллюстрирует серию абстрактных комиксов бразильца Ривана Нойеншвандера “Зе Кариока возвращается”. Зе Кариока — это весёлый зелёный попугай из Рио де Жанейро, смутно знакомый по мультфильму Возвращение Блудного Попугая:

Работы Ривана были вывешены в МоМА на выставке Комическая абстракция: ломка образа, создание образа, вместе с работами Артуро Херреры. Так, например, выглядит полотно “Без Названия, 2001″:

Херрера может показаться эпигоном Поллока, хотя но на самом деле он эпигон Диснея и Поллока сразу. Сущностно безымянный комментатор фликера написал: “Я долго стоял перед этой работой, ибо она мне что-то напоминала, но я никак не мог вспомнить что … Внезапно я понял — и это было одно из самых приятных ощущений от объекта искусства”.

Поллок титуловал свои работы номерами, как Кандинский, названием только увеличивая степень абстракности, не-связанности продукта. Херрера называет свои работы Без Названия и ставит год выпуска. Без Названия, 2005 навеяна мотивами Белоснежки и Семи Гномов — в левом верхнем углу особо пытливый глаз может разглядеть гнома с киркой:

Я предполагаю, что этот гном — тоже Ленин. Ибо, когда Британский посол отправился в тур по Восточной Европе, то для показа было отобрано три картины из экспозиции “Портреты Ленина” группы “Язык и Искусство”. По политическим причинам они не могли быть ввезены под собственными именами. Поэтому в каталоге картины были поименованы так: Портрет мужчины, Портрет мужчины зимой 1920-го, Портрет мужчины в отчаянии.

Как я ушёл с работы пораньше

На работе я зашёл в мужской туалет посрать. Нельзя сказать, что я особо тужился, однако вместе с говном, но уже из носа у меня хлынула кровь. Кровь лилась столь обильно и быстро, что на какое-то время я опешил и растерялся. Во-первых, я никогда не видел из себя столько крови до и не был готов к её уходу от меня без предварительной договорённости. Во-вторых, вместе с быстрой кровью неспешно продолжало идти говно, тем сдерживая мои возможные метания в поисках помощи. Стеснённый узостью офисной параши, я закинул голову высоко вверх, что облегчило ситуацию, ибо кровь теперь лилась мне в горло. На ощупь дотянувшись до рулона бумаги, я оторвал и скомкал мерзкий материал, после чего попытался засунуть этот кляп себе в нос. Стоило наклонить голову, как бумага насквозь промокла и красным сгустком упала на пол.

К этому времени моя одежда была залита кровью и на кафель стала натекать лужица. Глядя в потолок и глотая собственную юшку, я свернул новую турунду и поплотнее вставил в нос. Наблюдение за неоновыми лампами вместе с бумажной пробкой заткнуло фонтан. Теперь надо было позаботиться об идиотском положении, в котором я по-прежнему находился, а именно — подтереться. Одной рукой придерживая туалетную бумагу в носу, другой я нашаривал прибитые к стенке рулоны. Потом, как барон Мюнхгаузен, тащил себя за нос вверх. Ситуация улучшалась со скоростью нахождения недокуренного бычка нерадивым самоубийцей.

Посидев на толчке ещё минут пять и сменив с десяток импровизированных носовых затычек, я смог встать и надеть штаны. Моя рубашка и брюки были покрыты крупными бурыми пятнами, стены туалетной кабинки испещрены кровавыми пятернями, унитаз и плитка пола залиты кровью. Никогда не бывая в женских туалетах, я решил что уборщики повидали всякого и спишут на то, что ошиблась дверью.

Высоко держа голову, из носа которой торчало два окровавленных куска туалетной бумаги, я вышел к умывальнику с зеркалами, где меня с уважением, т.е. молча, встретили случайные коллеги. От носа до горла мордочка была покрыта красной коркой. Рукава я закатал для того, чтобы было лучше видно мои волосатые руки, выше кисти испачканные красным, ибо манжеты это ничуть не спасло от полной перемены цвета.

Почувствовав неловкость положения и продолжая смотреть в потолок, я по-дружески обратился к коллегам: мне кажется я на сегодня всё. Речь я сопроводил энергичными взмахами рук перед умывальником. Наконец, ёбаный фотодиод сработал и пошла вода. Не наклоняя головы, я принялся мыть шею, всякий раз долго жестикулируя, чтобы новая порция воды вылилась в ладоши. Семь часов вечера уже, я с девяти без перерыва и ед, — продолжал я объяснять ситуацию. Так что пойду я домой.

И действительно, напился собственной крови, и пошёл.

Олимпиада

Судьба девушки Гипподамии должна была решиться на скачках в забеге Пелопа против Эномая. Эномай был отцом Гипподамии и королём Элиды, а Пелоп тринадцатым претендентом на руку Гипподамии. Предыдущие двенадцать проиграли и были убиты отцом невесты. Посейдон подарил Эномаю крылатых лошадей, отчего тот без труда одерживал победы. Пелоп же был сыном Тантала, которому когда-то благоволили боги. Тантал, однако, решил проверить их всезнание. Тогда он сварил из своего сына суп и предложил богам, пришедшим на трапезу. Боги сразу поняли, чем их кормят, и есть не стали, кроме богини Деметры, расстроенной похищением своей дочереи Персефоны. Рассеянно она съела плечо Пелопа. Боги собрали Пелопа, вставив в плечо ему слоновью кость. Тантала они навеки отправили в подземный мир, умирать от жажды и голода. Так началось проклятие рода Пелопа.

На сей раз Гипподамия решила не рисковать. Она подошла к возничему Эномая, Миртилу, и попросила его задержать крылатых лошадей. В обмен на эту услугу она предложила ему первую ночь с собой. Миртил, который был влюблён в Гипподамию, но боялся просить её руки у своенравного отца, согласился. Он заменил бронзовую чеку колеса на восковую, что стоило королю Эномаю жизни, а Пелопу принесло жену и царство.

Перед тем как умереть Эномай проклял своего возничего. Когда же Миртил попытался совратить Гипподамию, та ему отказала ему и пожаловалась Пелопу, за что последний скинул Миртила в море. Миртил был богоравный герой, сын Гермеса и Феобуды, и перед смертью проклял своего обидчика. Это проклятие добавило неудач роду Пелопа.

Гипподамия родила Пелопу близнецов, Фиеста и Атрея. Помимо этого, однако, у Пелопа был внебрачный сын, Хрисипп, прижитый им с нимфой Аксиохой. Гипподамия, в страхе что её детям не достанется трон, подговорила Фиеста и Атрея убить Хрисиппа, что они и исполнили, сбросив его в колодец. Разгневавшись, Пелоп прогнал мать с детьми, которые нашли убежище в Микенах. Там же (в Микенах) Гипподамия повесилась, оставив близнецов одних.

Король Микен, Еврисфей, был в то время на войне с потомками Геракла и на время оставил свой трон братьям в изгнании. В одном из сражений он погиб, и Фиест с Атреем стали полновластными правителями Микен. В честь богини Артемиды Атрей поклялся заложить самого лучшего барана. В его стаде нашёлся золотой баран, которого Артей отдал своей жене, Аеропе, чтобы она спрятала его от богини. Аеропа же отдала золотого барана соблазнившему её Фиесту. Тот, зная о клятве Атрея, предложил решить проблему двоевластия и оставить королём того, кто владеет золотым бараном. Атрей согласился, Фиест представил золотого барана и стал единственным королём.

Назад Атрей получил королевство по наущению Гермеса, исполнявшего завет своего погибшего сына. Фиест согласился вернуть королевство, если солнце пойдёт по небу вспять. Гермес убедил Зевса исполнить этот подвиг, и Зевс оставил солнце на Востоке. Трон вернулся назад, а Фиест был изгнан и странствовал в нищете.

Атрей же понял, что его сыновья, Менелай и Агамемнон, скорее приходятся ему племянниками. Решив отомстить, он пригласил Фиеста назад, чтобы отныне править вместе. Перед пиром он убил трёх сыновей Фиеста и приготовил их, оставив только руки и головы. Когда пир подошёл к концу, Атрей вынес головы и руки сыновей, сообщив Фиесту, что остальное похоронено у него в желудке.

Расстроенный Фиест пошёл просить совета Оракула о том, что делать дальше. Оракул порекомендовал Фиесту переспать со своей собственной дочерью, Пелопией, чей сын убьёт Атрея. Фиест так и поступил. Когда Пелопия родила сына, Эгисф, она бросила его, стыдясь инцеста. Младенца нашёл пастух, отнёсший его Артею, который воспитал его как родного. Когда Эгисф достиг зрелости, Атрей отправил его убить своего брата Фиеста. Тогда Фиест рассказал юноше, что он ему одновременно отец и дедушка. Эгисф убил Атрея и вдвоём с Фиестом ставили они править Микенами. Менелай и Агамемнон же были изгнали в Спарту, где женились на дочерях царя Спарты: Агамемнон на Клитемнестре, а Менелай на Елене.

А потом, когда девочке Гермионе было девять лет, её мама сбежала от неё с каким-то заезжим дядей. Её папа позвал на помошь своего брата и они пошли к дяде за мамой. Ходили они долго, и Гермиона выросла и женилась на Неоптолеме. Но, во-первых, у Неоптолема была наложница Андромаха, а во-вторых, совершенно не было детей с Гермионой. Тогда Гермиона уехала к Оресту, своему двоюродному брату, вышла за него замуж и родила ему сына.

Гермиону воспитала Клитемнестра. Собственную же дочь Клитемнестры, Ифигению, её муж зарезал в поисках военной удачи. Во время военной кампании Клитемнестра стала жить с Эгистом и когда Агамемнон вернулся домой с войны, жена, не простившая жеротвоприношения дочери, убила мужа. Его оставшийся единственный сын, Орест, был изгнан из родительского дома, но позже вернулся и убил мать. За него и вышла вторично замуж Гермиона.

А боги, устав от кровопролития, сняли с рода Пелопов проклятье.

В память о короле Эномае, устроившем состязания за руку своей дочери, и в память о победе Пелопа, в Олимпии стали проводить Олимпийские игры.

Современное искусство в интерьере

Хватит тащить индустриальный дизайн в мещанский уют наших мизерных жизней! Пора подумать о вечной и нетленной душе, о заветах предков, о том, как хотели жить наши бабушки и прабабушки. Пора обзавестись электронной канарейкой, смахнуть пыльный вечный кактус в чёрный резиновый мешок и поставить на дубовый подоконник гидропонную герань. Пора зажить со вкусом.

Довольно высоких алюминиевых кресел со сверкающими подшипниками вместо ножек и с упаковочной плёнкой вместо спинки. Для повышения работоспособности циничный отдел кадров ставит в офисах деревянные панели позади двадцати-одно дюймовых мониторов, а в домашний кабинет по-прежнему покупается вакуумное мусорное ведро из нержавеющей стали. Войнам информационного фронта, которые есть все мы, нужен уют, спокойствие и тёплые, древесно-телесные тона.

Поэтому я предлагаю воздеть на знамя Поля Бельво. Он идеальный кандидат. Родившись в Квебеке, он сочетает французское с нижегородским английским без усилий. Его последняя серия называется скромно и без лишних прикрас — Человечность. Если из его работ сделать моющиеся фотообои, то можно обклеить ими кухню, и есть припеваючи.

А можно купить картину маслом и повесить над чёрным бархатным столом из прессованного углеводорода. Как натюрморт Сезана в столовой троллейбусного парка.

Зверское

Томас Наш (не путать с нашим Томасом) предполагал восемь степеней опьянения, о чём в затхлом 16 веке написал более-менее следующее:

Первый пьян как обезьяна “ликует, прыгает, поёт и танцует во славу небес”

Второй пьян как лев “бросается сковородками, называет хозяйку блядью, разбивает ножом окно, готов ругаться с любым мужчиной, который с ним заговорит”

Третий пьян как свинья “тяжёлый и неуклюжий, сонный, просит ещё немного выпить”

Четвёртый пьян как овечка “горд своим красноречием, когда не в силах вымолвить нужного слова”

Пятый пьян как барышня “плачет о доброте посреди кружки с пивом, целует собеседника со словами: Видит Бог, Капитан, я их люблю, и не проходит и дня, чтобы я о них не думал, и пусть они меня совсем не вспоминают, но я не мог бы любить их больше, — после чего утирает кулаком глаза и рыдает”

Шестой пьян как ласточка “когда пьяному нужно выпить ещё чтобы пошевелиться”

Седьмой пьян как козёл “в пьяном угаре не может думать ни о чём кроме похоти”

Восьмой пьян как лиса “он пьян в своё удовольствие и никогда не торгуется за цену следующего напитка”

В русском есть множество эпитетов для обозначения сильно выпившего человека, но кажется никакой семантической нагрузки кроме усиления степени они не несут:

пьян в стельку дымину дупель сисю жопу говно драбадан трипизды тартарары зюзю хлам сосиску доску валежник и прочее

Никакой таксономии.

A friend of mine might not be a friend of yours unless we use proxy

Let’s approach to user’s interface design from the most radical standpoint. I do not mean any particulary radical view but non-compromising, no-prisoners-taken approach.

Users are interacting with controls and then observing the results of theirs actions through output device. That’s all users do, don’t they? Well, then the device to work with the users must comprise of an output device and input controls. Funny enough, that’s exactly how it was built: multiple terminals all hooked up to a mainframe. So far the approach doesn’t seem to be radical at all but I will go on.

What has happened later were two things: real radical change of of userbase and, as a direct consequence of it, introduction of the managers. Regular non-technical full-of-crap business managers.

That’s when workaround concept has been born. And here I will try to dive into the depth of distinction between the concept of abstracting or virtualization and one extremely nasty implementation of it, that is cache or proxy.

Abstraction is good. Abstraction is a building block of system architecture. Whenever we face the tasks of scalability, performance, reliability or redundacy, which are four major design/architecture tasks, we use virtualization/abstraction to solve it. IPs are abstracted from MACs in TCP/IP, logical partitions are abstracted from physical disks in RAID, messaging queues are freeing us up from a transport implementation, code is compiled on the fly based on local architecture. All these are notorious applications of abstraction. They are addressing the issues that belong to the domain of system architecture and design.

And there is cache or proxy. That is a workarounds per se, patches for poor engineering, helpers to insufficient resources, crutches to someone’s premature obligations. Cache or proxy is a very particular type of abstraction:

1. It delivers a compromise, half-and-half solution to the issue.
2. It addresses the lack of the resources. There is always another solution that utilizes more resources but delivers the result in full.
3. It makes an assumption that some data is more static than the other

User’s interface should not be using cache because the assumptions that the very concept of cache is built on, are wrong. I have just deleted a passage why cache proxy worked and still work nowadays. It’s more or less obvious from the previous statements. Because things should get done. THe question is why doesn’t it work any longer. ANd surprisingly, the answer just repeats itself: because things should get done.

With this in mind let me draw the conclusions of abandoning cache approach.

Disable background execution — that is the first consequence of radical user interface design. If users doesn’t work with it then he doesn’t need it. Users shouldn’t wait and they shouldn’t be distracted by some nightly backup/antivirus/indexing/whatever processes on their machines if they didn’t just asked their device to do so.

Increase Bandwidth/Compress data with the speed which is significantly faster than bandwidth. So, 3G seems to become more and more popular — and so iPhone designers switched from EDGE to 3G. IT is still insufficient but it’s much better.

Remove local storage. What is it that should be stored locally? Right, it is precisely nothing. Nothing should be stored locally — for the end user. The end user has nothing that needs to be stored on his local flash card/hard disk/usb stick. Because he has a way to get it whenever he needs it from the location which is dealing with the tasks, specific to storage of the data. e.g. virus checking, integrity guarantees, archiving, versioning, etc

Kill VNC(Citrix)/Add really swift video output devices and set all video protocols to be abstracted from the hardware.

The examples of radical user interface thinking would be SideKick phone from T-Mobile where most of the functions are executed on the server, rendered and then delivered to the client. Another example would be iPhone — not of implementation yet, but of an approach. Interestingly, these solutions are developed on the markets with extremely high competitiveness, markets that were real drivers of technological changes lately

iPhone is not an ideal device, of course. But it is good — it tries to address almost all items I have listed. Alas, the requirements of the moment are prevailing and we are getting file managers, Remote VNC and what not. But the ideas that were used when building this device, or the extrapolation of the ides, worth following up.

Между деревьями

Лес полон зверей. Я лежу в гамаке. Мимо едет машина. Кто-то хлопает в ладоши.

Прилетай скорей комарик, кровопийца мой хороший, укуси гнедую лошадь, дикой вольной кобылицей побегут по снам кошмары.

Приходи ночная птица, мне не страшен гость непрошеный — спят за стёклами глазницы, я и сам наполовину из татарских поселений, шапки снегом запорошены, по ручьям звенит форель, клюй – не клюй, открою зенки.

Рядом пруд. По субботам парни с девками приезжают и смеются. Я проснулся ибо белка-перебежчица с неба сбросила орех, пылью гриб флюоресцентный вспыхнул тухнущею свечкой, выпь котёнком замяукала, полукругом встали ёлки.

Ветка треснула. Ужели рядом волки? Нет, не волки. Может, волки? Нет, не волки. Это ухает сирень.