АФРО САМУРАЙ

Во девки липнут — мелькнула резвая мысль, когда рыженькая на кассе подмигнула мне, выдавая фильм к вечернему просмотру. Нашла брата по разуму — небось челсийское педовство довольствуется ужасами иль соплежуйством. А я без позёрства, никого не стыдясь взял мультфильм — за прямоту и зауважала.

[…]

Пока я думал, стоит ли всё это рассказать девушке за кассой, дабы её окончательно пленить, она снова посмотрела на моё кино и как-то глупо захихикала. Я решил, что она недостойна жемчугов моей мысли, и ушёл.

Дома я посмотрел мультфильм, в котором главный герой по имени Афро, чёрный кучерявый парень, решает во чтобы то ни стало стать самым лучшим на свете самураем. Он долго и упорно учится искусству владения мечом — но по ходу сюжета все родственники, друзья, знакомые и просто встреченные на пути прохожие умирают. Наконец чёрный самурай Афро становится самым саблезубым, побеждает прежнего самурая зла, и торжественно вяжет на голову вожделенную повязку, знаменующую его самурайскость номер раз.

А за это время другой чёрный парень стал президентом! Но как же рыжая на кассе могла знать?

Между стен: открытие НЙКФ

Для комедии мне достаточно парка, полицейского и красивой девушки — вдруг сообщила с экрана заставка НЙ кинофестиваля. Подпись — Чарли Чаплин. Что за школярство бросаться цитатами? Дальше мои брови шли только ввысь.

На трибуну взошла какая-то безвестная Пизда Ивановна, всякий раз новый президент совета директоров фестиваля, и на корпоративным арго поблагодарила всех за то, что они выбрали НЙ кинофестиваль. Потом вышел составитель программы НЙ фестиваля Ричард Пенья и поблагодарил всех трёх своих детей за то, что они пришли. Его сменил режиссёр фильма “The Class” Лоран Канте, который на пятнадцатом заходе о том, как он счастлив быть в НЙ, пригласил на сцену 10 актёров, заранее извинившись, если кого-нибудь забудет. Вышло 11 человек, имён некоторых Лоран не знал.

Из-за полного фиаско начала сам фильм смотрелся как событие, пересиливающее чушь мерзких говорунов. Мерзкие говоруны сквозили во всём — и даже французское ангажированное название “Между стен” было заменено на безликое “Класс”. Оттого фильм достигал “эффекта присутствия”, “вовлечения зрителя” и прочих терминов, призванных обозначить отказ структурному анализу в доступе к материалу.

Историю одного учебного года в одном отдельно взятом классе интерпретировать можно герметично, внутри фильма, или увязывая её с контекстом НЙКФ и политической ситуацией. Хочется думать, что все события вечера были гениальным кураторским ход. Накануне выборов, в день начала кандидатских дебатов загнать расфуфыренную толпу в концертный зал и безо всякого подхалимажа показать фильм, в котором одна из героинь говорит — за прошедший год я ничему не научилась, и единственная книга которую я прочла вне школьной программы называлось Государство. В этой книге один тип (хей, Сократ?) ходит и говорит с людьми о Боге, о любви — и выясняется что всё совсем не так как они думают …

Учтивая, что само мероприятие проходит в Avery Fisher Hall, зале для симфонических концертов, всё описываемое выглядело предельно не на месте. Назад, в Walter Reade Theater — целовать те ворота откуда ты вышел.

Приметы осени

Любите ли вы сайт, на котором продают билеты на НЙ кинофестиваль, хотя бы в четверть того, как ненавижу его я? Три раза моя корзина с пирожками была похищена Хроносом: ваше время потратить деньги на развлечения вышло. Козлиный дизайн плюс Веб Минус Десять технология.

Зато у них есть блог, бессовестно захощенный на самом вёрдпрессе. Горстки слов там перемежаются картинками — чего всем желаю.

Искра как память тела

Помехи связи — приходит сообщение в мозг главной героине мультфильма Ghost In The Shell (Призрак в доспехах), чьё тело полностью протезировано, она практически робот. Месячные начались — отвечает она.

Фильм Wall-E (Waste Allocation Load Lifter Earth-Class) нарративно есть история влюблённых роботов, спасающих человечество от одутловатости. Опустив антиутопию и героику, обратимся к роботам.

Жижек писал что ввиду реальности секса, его восприятие должно быть экранировано. Реальность должна быть пропущена через символическую обработку, для чего и нужен экран или фильтр: то, через что необработанная реальность будет символизирована или понята. В качестве примера он приводил любовную сцены в лесу, где звук водопада исполняет функцию экрана, делает сцену одновременно банальной и достоверной. Весь зал сегодня активно сопереживал кульбитам отношений влюблённых роботов. Экран в данном случае сыграл сразу несколько ролей (помимо отражающей):

1. Симпотоматизировал очеловечивание устройств, принятие пылесоса в семью, дружбу с кофемолкой
2. Снял цензуру на романтику, как некамильфо. Роботы ходят с зажигалкой, держатся за манипуляторы и танцуют под старые американские мюзиклы. Так как на роботов не распространяются стандарты банальности, выключается внутренний цензор, и сообщение достигает адресата, минуя обычные фильтры
3. Переопределил напряжение полов — в момент пика романтических отношений между роботами проскакивает искра, знаменующая катарсис. Также искра обладает терапевтическим свойством и лечит полностью пересобранного робота от беспамятства, т.е. оказывается памятью тела

Робот-мачо WALL-E есть технически устаревший ковбой, в то время, как робот-маха по имени Ева, EVE (Extraterrestrial Vegetation Evaluator) есть торжество современного дизайна, сверкающее белизной форм и оснащённое смертоносным оружием. Женщина выполнена как iPod, а мужчина как Буратино — постоянно латающий себя, заменяющий окуляры авто-франкенштейн. И в финале фильма, когда женщина собирает мужчину из частей, выполняя роль скорее Адама чем Евы — у неё получается голем, просто механизм, наделить который индивидуальностью удаётся только сверкнув искрой. Марии Шелли, сколь бы не блистательной, нужна искра (что-то ещё), чтобы вдохнуть жизнь.

Давно мне рассказали смешную историю: мама трёхлетнего малыша разложила на кровати кружевное нижнее бельё. Малыш посмотрел на бельё и сказал — счастье. Наконец стало известно, что счастье — это тёплый iPod.

Может сказать что хотел …

Лучше быть бедным, но здоровым, чем богатым и больным — гласит золотозубая брайтонско-одеская мудрость. О чём, по сути, фильм Марселя Сармиенто 2003 года “Лучше, чтобы тебя разыскивали за убийство, чем не разыскивали вовсе”.

Фильм “Хотел” Тимура Бекмабетова (который называется в русском прокате почему-то “Особо опасен”) тоже о том, что же лучше — быть самым лучшим коммерческим режиссёром далёких стран или не самым хорошим режиссёром среди самых лучших. Конечно, хотелось, как лучше. Конечно, получилось что получилось.

Но ведь многое получилось: на последних кадрах все негры в зале вздрогнули. Пятинца вечер, курочка съедена, напротив пункта кино вот-вот нарисуется жирная галка — и тут здрастье-приехали, а сегодня что для завтра сделал ты. Негры прямо выдохнули в унисон — типа ну не фига себе. А мне было приятно всё-таки — вот, думаю, знаменитое русское хамство! Диалог культур! Пусть Тимур и узбек а всё же — вышел в присядку, смог, не посрамил честь флага.

Русский в последнее время не переводят. Понятно же. В Индиане Джонсе не перводили, к примеру. И правильно что не переводят — пусть учат! Хули они не учат? У кого нефть есть? Кто в четвёрке самых развивающихся стран? А у кого кризис? Так что не хуй, надо учить как будет сыр по-нашему. Пригодится потом, когда продразвёрстка настанет.

Но вообще Хотел — в основном именно о том, что хотел. Снят фильм кажется в Чикаго или в чём-то таком. Хотелось бы в НЙ, но пока можно и в Чикаго. Или вот паучьи ручки Анжелины Джоли — хотелось бы Кейт Бланшет, но пусть пока и Джоли. Но видно что хотел, что желание было.

Хотел? Получи и распишись.

Happiness ASAP

You think you know something about something? You know nothing about nothing

Братья Ваковские сняли самый счастливый фильм на свете. Фильм — ремейк некогда японского кино Маhhа GoGoGo или Давай Пошёл-Пошёл-Пошёл, но наверное не стоит его так больше называть.

Эпиграфом к Ночи Талладега стоит фраза якобы сказанная Элеонорой Рузвельт в 30-е годы: America is all about speed — crazy bad ass speed. Гонщик нельзя назвать фильмом о скорости per se — это не самый быстрый фильм на свете. Но это, несомненно, самый счастливый фильм — исходя из того что счастье это тёплый iPod.

A счастье — это тёплый iPod. Дети дружат со своими портативными Nintendo и рассказывают о своих обидах улыбчивым телеведущим — уже без намёка на аномалию в поведении. Гонщик — не рефлексия и сублимация, не карваевский ЧанКинг Экспресс, когда герой говорит обмылку — “что ж ты так растратил себя по пустякам”. Потому что братья Ваковские сняли не просто пустяковый фильм (но и его тоже) — но настоящие эмоции плюс дигитальный тульский пряник. Если обмылок не отвечает тебе, найди другой обмылок, не будь психом.

История сращивания человека с машиной рассказана так трогательно, что кажется, будто она по-прежнему утверждает семейные ценности. Ребёнок, живущий в синтетическом мире с очевидным ADD (Attention Deficit Disorder) думает только о гонках — и больше ни о чём. Единственная мечта мальчика (кататься на машинках) сбывается ровно в том феерическом великолепии в котором рисовалось в третьем классе. История сбычы мечт выдержанная в тех тонах, в которых должны сбываться мечты — по сравнению с ней диэтиламид лизергиновой кислоты выглядит палёной водкой. Обсессивное детское счастье пронизывает весь фильм, пронося его туда где обычно счастья нет — в механизм, в электронику, в technos. Это счастье синтетическое, ибо оно само есть результат скрещения детских порывов с механизмами. Иными словами, это счастье инвалида, который выиграл Олимпиаду на титановой ноге. Но оно такое же радостное как любое другое. Однако та неподвластная ирония, которую остаётся в этой фразе, полностью снята в фильме — оставлен только повышенный уровень серотонина и учащённое замыкание допаминовых рецепторов.

Фильм цитатен насквозь — от Blade Runner до Superfamily, от Vampire Hunter D до Форест Гампа. Кто сказал, что во время просмотра Гонщика внутренний критик отдыхает? Это у кого какой критик … Робот который происходит от Чапека, как славяне от рабов, становится машиной, а машина снова становится рабом. Вторая, социальная линия фильма — раб ex machina: антагонизм в фильме задан людьми на службе индустрии, которые участвуют в гонках, но ездят недостаточно хорошо и живут недостаточно интересно. Столкновение личного счастья с общественными интересами однако нужно переформулировать, чтобы не упрощать чрезмерно. И переформулировка заключается в снятии конфликат и называния происходящего “протезированием желания”. Вопрос протезирования частного, т.е. слияния с машиной, и вопрос протезирования большого Другого, в виде фальшивых гонок и подстроенных результатов, разрешается в пользу личного интереса, в пользу удовольствия ездока, а не зрителя — и разрешается вполне практически:

Именно из-за этого момента удовольствия ездока я называю этот фильм самым счастливым фильмом на свете. Потому что снимать его режиссёром нравилось — и это своё удовольствие они поставили выше соц-заказа — с тем чтобы индивидуалистически-настроенное общество критиковало фильм за бездумность и поверхностность, чтобы малая толика смогла насладиться чужим счастьем, пока массы бы тихо бубнили в кулак — я хочу своего уникального счастья …

В фильме тем не менее есть вполне ощутимая победа. Это победа над Кодаком — некогда революционный Техноколор не может соперничать с цифровым Sony, и ренуаровская пост-колониальная Индия заменяется буйством красок Гонщика — буйством бессмысленным и беспощадным.

ЗЫ Часто рецензенты спрашивают — о чём это было? О том что сращивание с машиной — это текущее состояние дел, а сращивание с системой — неактуальная вредная гангрена. В вопросе “вся нефть Ирака или конфетка Барбарис?” выбор должно делать желание. Можно даже выбирать Раковые Шейки — но никогда не пять бушелей нефти в обмен на триста грамм ирисок.

Упал

Фантасты придумали что если все раковые клетки заменят здоровые то получится некоторое новое существо ничуть не хуже а возможно и лучше предыдущего. Два года назад такой эксперимент удалось провести — с тем лишь чтобы убедиться что постулат неверен: если все клетки заменить раковыми то выйдет смердящий труп:

Эта лапидарная аннотация исчерпывает анализ фильма Падение сделанного Сикхом Тарсемом. Всякий анализ может привести лишь к облагорожённой и расширенной версии этого вывода — самое плохое производство которое когда-бы то ни было существовало, худший продукт стопятидесятилетней эпопеи.

Вопрос “Что есть кино?” можно попытаться свести к функциональному ответу — кино есть всё что показывают в кинотеатрах. Но сразу просятся в контрпримеры все фильмы, которые никогда не прокатывали на широком экране: снятые на 8мм, сделанные на мобильном телефоне, обращавшиеся только в сети и прочие диковинки (не говоря просто о телевизоре).

Дальнейший ход этой мысли (реклама/сериалы/чемоданы мимо наррации и образа) приводит меня к тому что рабочего определения кино нет. (Нарратив не задаёт кино — первое кино было наплывом паровоза на экран — то есть очарование техносом, радостью репрезентации. Имидж также не создаёт кино, о чём шепчет реклама. И даже грандиозное усилие по описанию кино через образ-перцепцию и прочих склеивающихся терминов не в силах определить кино с точностью проведения границ.)

Итого — нет рабочего определения кино. Кино возникло как целлулоид и, потеряв свой уникальный носитель, перестало им быть — закончилось как нечто, что мы могли легко определить — или закончилась ещё раньше когда Кока-Кола стала рекламировать себя пока не через баночки на прилавке а через прямое и ясное послание Пейте Кока-Колу протранслированное в кинозал.

То есть было ли когда-то кино определяемое через нечто менее размытое чем порнография ( я знаю что это оно когда я это вижу)? Кажется, что не было: по крайней мере не на поле чётких разъединяющих определений. А следовательно можно и The Fall показывать в кинотеатрах и брать с людей 11:50 за два часа посидеть в кресле с дырявым подлокотником

Возможно это самая прочная апология для продукта The Fall: коль скоро есть люди которые считают что показываемое является кино(м), то нет формальных оснований лишить его такого статуса. И производство такой апологии есть наивысшее возможное усилие после просмотра пошлых картинок приведённых в движение оборзевшим клип-мейкером. Хотя, конечно, очень хочется объявить 2 часа непролазной Лорелеи тухлым салом — и более ничем.

Недорадикальное выступление левого фронта

Золотой Компас, написанный в своё время как ответ на Хроники Нарнии, в качество кино оказался недостаточно радикальным. Противник имбирной пропаганды христианства сегодня сам изрядно покрыт сусалью. Запал фильма, прекрасный в утопической чистоте рациональной мысли, спотыкается на примирительном пафосе парламентского консенсуса. Идея совместных действий против общего врага не представляется новой или сколько-нибудь плодотворной. В результате критика не идёт далее справедливой, но недостаточной атаки на Католичество. Педофилия возможно и является неотъемлемой чертой Католичества, что тем не менее не распространяется на христианство в целом, которое не более чем компиляция из разных верований. Фильм, начинающийся как обещание великой идейной утопии, скатывается к чёрно-белому рассечению на злодеев, заботящихся об удержании собственной власти, и кучки революционеров, стремящихся захватить ту же самую власть. Торжество прогресса (власть идеи прогресса) восстанавливается против идеи Авторитета (власти церкви). Но сколько бы ни был я на стороне мнения о том, что торжество прогресса продуктивнее власти церкви, я не усматриваю в этих двух властях никаких противоречий. Более того, торжество прогресса немыслимо без власти Авторитета, которой в данном случае наделяется сам прогресс или же его агенты.

Из не относящихся строго к фильму замечаний можно было бы говорить об использовании политтехнических приёмов давления в виде апелляции к абсолютной (и следовательно ложной) ценности детей. То есть возведение статуса детей в тотальность выдаёт ложь действия: неприкосновенность детей в фильме использована как рычаг довода. В подобной ситуации радует парадокс вскрытия лжи на софистическом рынке мнений: от частого использования мнение стремительно инфлирует и вскоре перестаёт цениться (бушевская акция No Child Left Behind наглядно демонстрирует как пустотная риторика минирует линию собственного аргумента). Придётся оговориться: что не снижает ценность детей per se поскольку ситуативно эта ценность истинна, но не позволяет более опираться на институт детства в качестве причины для преследования собственных интересов.

Из приятных моментов Золотого Компаса можно назвать неведомое угнетённое племя, чьё имя в вольном переводе было бы егане (gyptians). Имя этого племени-народа является вероятно самым смелым жестом всего фильма: намекнуть, удобрить почву для подведения к мысли о том что атрибутируемый Евреям холокост должен распространятся также на цыган, сумасшедших и гомосексуалистов.

Из странных изгибов сюжета стоит отметить прибор правды — Золотой Компас. Устройство выполняет функцию deus ex machina и может дать истинные ответы на любые вопросы. Этот философский камень мирно проходит сквозь сюжет, не нарушая его течения, тем наглядно иллюстрируя апорию всезнания и её разрешение — знающий ошибается.

В каждом рисунке — Солнце

Попкорн в кино едят не часто.

Хрустящих кукурузников можно найти на многозилиардных блокбастерах с разноцветной публикой в зале. От оперной публики кинозрители отличны разбросом, необщим знаменателем. В кино обычная уличная толпа коротает время: оранжевые куртки перемежаются твидовыми пальто в широкую ёлочку; японская девочка в белых чулках на рояльных ножках лезет за пояс арабскому юноше в тонкой крахмальной майке; усталый клерк задремал на длинном перегоне. Оперная же одета с одинаковостью, свойственной “приличным” людям, кодифицирована в едином поле запрета на цвета и вещи. Всяк несёт плакатец “я свой, поговорите со мной об искусстве”: мужчины бородаты или лысы, а то и всё сразу, если в пиджаке, то в вельветовом или с заплатками на локтях, если в джинсах, то без кроссовок, если в кроссовках, то без джинсов. Лицо обязательно недовольное. Женщины экзальтированы, украшены золотым запасом республики Конго или же скромной бижутерией скифской выделки, макияж неброский, но старательный, декольтированы не глубоко, но доступно, цветовая гамма безупречна, но скучна. Взгляд прямой, оловянный. Так всякое высококультурное мероприятие можно вычислить по сходству одежд пришедших, этой униформы с широкой вариативностью. Не хватает жёлтых треугольников на рукавах.

На показе оперы в кинозале попкорн ели все. Правда из маленьких мешочков, а не из самого бошльшого ведра с литром колы, как я. При входе меня на мгновение схватила растерянность — сидит интеллигенция и аккуратно жрёт попкорн. Долго не мог протиснуться со своим корытом. Брюнетка с серебрянными побрякушками на квадратном кожаном шнурке снизошла к моим мукам и предложила подержать. Такой только дай лохань попкорна, живо сметёт. Сам, всё сам, поберегись!

Звук в кино плохой. Опера-как-наслаждение-музыкой не работает. Акустика не сохраняет ни нюансов, ни атмосферы, ни сцены — всё построение летит к чертям, остаётся текстуальное восприятие. Текстуальное же восприятие музыки в случае I Puritani Encore не дарит нас расшитыми парчами, ибо сюжет Беллини не блещет ничем.

Камера превращает действие в съёмочную площадку. Наплывы, крупные планы, съёмка одной сцены с разных углов проецируют на экран уже готовое кино. Вместе с дистанцией между сценой и посетителем уходит оперное, театральное зрение (не в смысле интерактивности, а в смысле усилия при потреблении). Невидимые из-за помех детали (туфли бас-баритона, камзол тенора, изгиб шеи Марии Стюарт), щедро достраиваемые после просмотра, заменены наглым пристальным взглядом режиссёра. Голова зафиксирована — сейчас покажут всё необходимое. Невозможно упустить важную сцену или значимый нюанс, как пациенту в коме не пропустить кормления.

Опера становится спортом, с мгновенным монтажом, взрывной динамикой, интервью на пит-стопах и невнятным монологом тренера. В антракте ведущая входит в гримёрку к приме бельканто, начальник рабочих сцены пытается сосчитать сколько раз в году меняют декорации, пожилая актриса рассказывает о том, как в своё время она тоже пела эту получасовую арию безумия.

Конечно, очень большие проблемы с вешалкой.

Когда вышел фильм Sin City он вышел сверхдешёвым в производстве. Снимали его следующим образом — актёры прилетали на съёмочную площадку в Техас на два-три дня, прогоняли свою роль и улетали, не встретившись с другими актёрами. Каждый поодиночке боксировал на белом фоне, потом всех встраивали в кадр. От этой революционной технологии осталось отбросить архаический обычай приезжать на место съёмки — заменить оператора дистанционно-контролируемым хирургом, созданным для работы на полях Армагеддона.

Сращение кино с оперой могло бы творить чудеса — ведь в конце концов мы говорим только о статусе, об ауре события, вопрос techne мало-помалу решается. Опера-в-кино обладает аутентичностью лишь в самоутверждении, в не слишком обоснованной уверенности, что где-то там, в Метрополитан Опера, в то же время поют те же люди. Но точно такая же постановка возможна и как независимая работа певцов-актёров, оркестра и операторов монтажа. Присутствовать в одном месте им совершенно не требуется. Анне Нетребко не надо ехать в Нью Йорк, монтажникам не надо собирать сцену, зрителям не надо выходить на улицу, ибо всё доступно через интернет. Каждый поёт и играет у себя дома, как и положено эллоям. Сойдёт наконец это неприятное выражение лицов “Я Паваротти видел!”

И только плюгавые старики и колченогие старухи будут собираться вместе, покупать маленький кулёк попкорна, набирать из фонтанчика питьевую воду, и идти в кино смотреть оперу — так, как её когда-то смотрели наши отцы и деды: на широком экране, с субтитрами.

Зимой культура оживает

Пришла зима в салопе белом и на крыльце моём столбом сосулька выросла дебелая бадьорым крепким молодцом

Итого: прямая, живая трансляция оперы в кинозал. Выспренние дуры с дряблыми жемчугами в клейстерной помпезности засахаренных груш прогорклым салом отекут в плюш кресел опера метрополитен. В то же самое время поставив красно-белое ведёрко поп-корна на застиранные колени я воткну в подлокотник литр сильно-газированной кока-колы. А дальше, как это мне мнится, волшебная сила искусства поменяет нас местами (2/13/2007 19:00; I Puritani Encore; Regal Union Square Stadium 14).

На следующий вечер (02/14/07 6:30PM, Lincoln Filmcenter) Ангел Истребления от Брюссо, а не Бенюэля, 2006 года выпуска, поставит всё на свои места, и последняя отрыжка оперы выйдет из меня навсегда. Когда я писал об этом режиссёре (http://vadimus.livejournal.com/221469.html), ему ещё не дали год условно за сексуальные домогательства двух актрис на съёмках Тайных Вещей.

02/17/07 8:15PM, там же не вполне те же, хоть и похожие: Возмездие от Куросавы урожая 2006 года.

Лучше всего Куросва рифмуется с Каурисмяки, поэтому его Огни Во Тьме будут показаны в том числе и мне 02/22/2007 в девять часов вечера.

Памятуя об опере с поп-корном, двадцать третьего февраля в 8:30 нельзя пройти мимо киноленты Тачигуи: Удивительные Жизни Фастфуд Наёбщиков, повествующей о японском фастфуде, то бишь тачигуи, из первых ртов.

Проведя день в пищевом отравлении, я рассчитываю 2/25/2007 в 8:15 принять антидот смертельным жирам б’орзой закуски в виде итальянской вермишели Эти Их Встречи от двузвёздочных кулинаров Жан-Мари Страуб и Даниэля Хуйлета (пища, как и прежде, подаётся без должной выдержки, то есть прошлогодняя).

И наконец, 27 числа вместо того, чтобы логично и ожидаемо пойти на Чёрную Книгу от Поля Верховена, то есть того самого Поля Верховена, я говорю о человеке, снявшем Плоть и Кровь, Основной Инстинкт, Робокоп и Вспомнить Всё, вместо этого я поеду в Дамбо (St. Ann’s Warehouse) смотреть Гамлета в исполнении Вустер Груп, потому что у Шекспира хуй толще.