С писки

мобильный телефон – 120
рюкзак – 60
сок виноградный – 8
камера, тело – 420
объектив – 390
booster для камеры – 60
пино-коллада – 10
фильтр – 50
штатив – 70
волосатый пупок – 7-9
батарейки – 16
вспышка – 180
итого – 1176 и это ещё очень дешёво!
далее – 2
постричь волосы на лобке – 4
вырастить волосы на лобке – 8-16
заплести подмыщечную косу самому – 7
ходить босяком по росе – 50-90
заплести подмышечную косу другому – 4
заплести подмышечную косу другой – 18
пачка асбеста – 30!
проскакать по росе – 300-600, всё зависит от коня
короноваться снегурочьи – 18
короноваться на бориску – 5-8 + вечеринка
сходить к костоправу – 26
универсальная замазка, 1 баллон – 60-90
реквием по мечте – четвертинка
нырнуть с пирса – 100-150
нырнуть в омут с головой – около 40, редко 50
пройти с улыбкой мимо – 20
и не заметить – 30
и заметить – 24
меня – 1
её – 150-300
его – см. меня

Пиш письм с выходом

Вот процесс писма письма. Пишешь письм, обдумываешь, где в харю дать, где себя состарить, где ёё помолодить. И потом, не доописав вчерашнюю лепку полуночных вареников, уходишь за очередной порциеей голубцов. И голубцы болотные, и трава трын, вот мы и дома. И продолжаешь писать неоконченное письмо неоначатому респонденту, непочатому кладезю залежалой землицы и талого ластика хулахупов. Талый ластик хулахупов — это самый тяжёлый для оборачивания вокруг бедра материал, из него делают резиновые взрывные сигары и потаённые хулахупы желаний. Раскрутить потаённый хулахуп желаний — потаённое желание хулахупа, потому ни одной сноровистой сволочи это доселе не удавалось. То есть — приходишь домой в совершенно другом сознании, с блеклой улыбкой и ковыляющей запинкой, садишься продолжать другое, чужое письмо другому чужому человеку с тонной грима на обеих паяцах, зажигаешь целиком спичечный коробок и бросаешь на влажный линолеумный пол и визжишь от восторга серного, скверного одичалого, гримуар! так визги проносятся вслед запинанному под дощатый шкаф погорельцу, гримуар: эне-бене-раба квинтер-пинтер-жаба. Глубокомысленнейшее заклинание, могущественное и эффективное: первая часть синархию знаменуют, вторая эйкуменизм. Чёрный раввин (эбеновой масти) католическую мессу справляет, умащивая мощи нетопырей шершавым жабьим жиром протёкшего коровьего пузыря, в то время как паства ничего не видит и лишь голосит: на кого ж ты нас оставил, Господи. И это уже совершенно третьий план настроения и настояние на гречнегороховой ссыпи за провинность неведения. Письмо же по прежнему вопиёт о вялых левобоках и тырочках в затяжных резиновых ёжиках. В саморегенерирующих ёженьках, ужасно долотит мыследятел. Теленеида ижды откравливалась, но не свезло и к погосту и ей. И клочковатое одеяло серого утра доканчивает простывший чай с обглоданной баронессой баранок, нашему тревожущемуся метляеву предстаёт лишь дыр-дырень грядущего будня.

Так эпистола отправляется получившему в перепадах и выбоинах, и неуёмный мечтатель тешит назад поленцо — всё ли у тебя хорошо? Да, всё.

В который раз о языкознании

Я специально спрашивал у знакомых китайцев — правду ли пишет Владимир Сорокин? Правда ли, что “рипс нимада” — это коровья пизда? Но, во-первых, я потратил пол-часа, пытаясь втолковать что есть такое “коровья пизда”. Во-вторых, втолковав, не мог остановить его от китайского скабрезного хихиканья в течения всего следующего дня, бессмысленно бродящего по офису, бормочущего “рипс нимада cows cunt” и хихикающего. На следующий день он наконец смог сказать, что это очевидно японский, и что он не знает японский, но снова начал хихикать и щериться. Но, насколько я понял, его скорее воодошувила идея коровьей пизды, чем рипс нимада.

И всё же, спрашивают читатели, есть ли по-китайски “рипс нимада”? А если нет, то как же тогда будет “рипс нимада” по-китайски? Должна же и у всякой китайской (рипсы|нимады) быть (рипса|нимада).

Весна на подступах

вот весна. прибегаю к аглайе
и гляжу ей в глаза и молчу
потому что весна прилетает
потому что прошёл почечуй

и аглайя в задумчивом ситце
мимо столиков — шорох оборок
вот валгаллы кровавые спицы
цокот ребёр в зрачках колесницы
полутон незастёгнутых створок
щёкот бёдер и шум полотёров

тяжелеют от дум мои мышцы

КТО ХРОМАЕТ, ТОТ ИДЁТ

В связи с … в этой связи я … вообщем, если даже я в курсе, то остальным и подавно положено

КТО ХРОМАЕТ, ТОТ ИДЁТ

Путь к приобретению снобизма в костях тернист и болезненен. Даже самая крошечная косточка, если не была подарена родителями, требует массу усилий на пересадку и имплантацию. И порой в надежде обзавестись такими костями, люди топчут культяпки, ползут на бескостной плоти в надежде на чудесную регенерацию. Увы.

«поскольку меня интересуют не литературные убеждения Бавильского, а способы выражения соответствующих убеждений, так сказать – риторическая система Бавильского.»
Вот и славненько, с риторической системе критика Проскурина мы и начнём городить огород, да ей, пожалуй что, и закончим.

Вот маститые мастерком колотят:

“Метафора по своей природе коварна. Даже в стертой, изношенной метафоре дремлет значение, которое при неосторожном обращении со словом может пробудиться и отомстить обидчику. Метафора “изобретать велосипед” принадлежит именно к числу стертых, утративших свой “внутренний образ”. Но Бавильский, помещая ее в антитезу: “изобретать” – “заимствовать”, оживляет ее образный план. Это оживление поддерживается и закрепляется культурными ассоциациями: трудно в соответствующем контексте не вспомнить фильма Витторио де Сика “Похитители велосипедов”. В итоге получается, что хвалимые Бавильским рачительные (вот еще одно некстати припомнившееся словцо!) молодые люди, вместо того чтобы изобретать велосипеды, предпочитают их воровать (“заимствовать”). Похвала смелым новаторам невольно оборачивается поощрением эпигонов, если не плагиаторов…”

И колотят они в крышку собственного гроба, слепыми библиотечными глазами принимая его за чужой.

“Всякое сравнение хромает”, говорит немецкая пословица. Хромает и мое сравнение литературы с винтиком — утверждал Ульянов-Ленин. Метафора по своей природе коварна, пишут другие свинопасы. Коварство — то строгий или сторогий научный термин? детерминированный, или «коварная метафора» — троп также метафористичный? Метафора коварна, и сейчас представится возможность оголить часть её извечного подлога.

«В контексте» «изобретать» — «заимствовать» «трудно» «не вспомнить» Гекльберри Финна, а вспомнить «похитителей велосипедов» — ни трудно, а практически невозможно. К чему здесь пионер неотечственного неореализма? Что здесь делает камера с руки и бродячие актёры? О чём, минуя хлёсткое название, мычит колокол? «Не вспомнить фильмА Витторио де Сика», этот родительный падеж третьесортных аспирантов, упрёки в невладении словом, я бы мог хоть как-то пройти мимо «фильмы» (не пройти, но хоть улыбнуться), но вопиющее безграмотное «А», что ж, подидакствуем:

Шёл xyй по xyю, видет xyй на xyю, взял xyй за xyй, посмотрел xyй на xyй, на xyя мне xyй, если я и сам xyй, раскрутил xyй за xyй, да выбросил на xyй.

Задание на дом: разбор вышеприведённого предложения, вычленение наречий, написание их слитно с префиксом, всем идти, Проскурину дополнительно сделать семантический анализ.

И как уместно приведена фамилия режиссёра, с которой автор визуально знаком скорее из титров фильма «Брак по-итальянски».

Допустим, Юрий Лотман упоминал в своих работах «Похитителей велосипедов», оттуда, вероятно, и заплыло название, благо оно в самом начале «Семиосферы», но мы все учились, и блеснуть кинематографической метафорой будет ох как мудрено. Вспомнить этот фильм можно разве лишь никогда его не видев и прочитав лишь название.

Далее Олег Проскурин пишет: «рачительные (вот еще одно некстати припомнившееся словцо!)» Относительно сомнительной ценности словца «словцо» здесь пройдём со снисходительной улыбкой на бедность выразительных средств мимо, но вот «припомнившееся» – это возвратная форма, правильно «припомненное», если речь идёт о ТАКОЙ ригористичности, а она идёт, хромает.

«Трудно в соответствующем контексте» … Трудно, но никто и не обещал что будет легко. А трудно также понять чему соответсвующ контекст, откуда здесь выросло это уродливое прилагательное.

Кстати, метафора «изобретать велосипед» означает в пределе заниматься xyйнёй, что тоже метафора. История одной метафоры есть мир, и, оставив патетику, обвинение критика в гиперметафористичности есть обвинение волка в лесе, бессмысленный русский бунт против имманентности бытия (Тартр-сартр, тыр-тыр). Я надеюсь, мой метаобраз не слишком затруднит восприятие мыслеслова. Я оставлю ещё пару заметок относительно прочитанного только что, но даже не доскональный разбор одного абзаца выдают гнилостную непрочность неловко скроенного материала, лёгкую обратимость нацеленных стрел и полную профанацию оскорбительной статьи.

Вместо простого и по-своему честного «пошёл ты на xyй, критик Бавильский», предлагается редкостной злокозненности омлет из насквозь протухших яиц, вплоть до претензий на лишения статуса критика. Deus ex Machina.

«Воспеть дифирамб» – новояз, устойчивой конструкт тут всегда множественен, дифирамбы, воспевая единственный вылетаем (вылетает) в совершенно другое поле речи, всё больше на полях. «Воспеть дифирамб» – это, полагаю, воспеть дифирамбы дифирамбу, отношение «многие к одному».

«По слухам, Бавильский пишет стихи. Я их не читал и не знаю в точности, как они устроены.» Я Зощенко не читал, но я тоже скажу. За этот пассаж не стыдно в лицо плюнуть, только из Америки Проскурина по слухам турнули, а через океан мне ярости не хватит переплюнуть (не так уж сильно воняет этот бычок). Но, возвращаясь к теме снобизма в преломлении конкретных персонажей: каждая маленькая какашечка мнит себя целой кучей гoвна.

Что за купеческое хамство в критической статье о другом критике (что не вполне критическая статья, ибо критикуется уже владелец инструмента анализа текста, картавя кривозубыми словами Проскурина) рассказывать что есть верлибр и что есть белый стих!

«И явился он, между прочим, не как факт распада, а наоборот, как факт закрепления твердых силлабо-тонических форм в изначально тоническом английском стихе (белый стих имитировал античные размеры).»

Какой имитатор этот белый стих, однако. И как постоянно пользуется тропами «критик» Проскурин. И как неумело и неумно. Как мутно излагает в своих не слишком заковыристых образах свою не слишком сложную мысль. А мысль эта такова: Бавильский пишет, будто «вот и последние поэмы Шульпякова показывают, что им хорошо усвоен и осмыслен нарративный опыт нынешнего английского стихосложения». Проскурин, разбивая в пух и прах своего оппонента, пишет, что белый стих, это вовсе не то, что думает какой-то Бавильский, «а наоборот, как факт закрепления твердых силлабо-тонических форм в изначально тоническом английском стихе».

Об авторской пунктуации, обильно присутствующей и в данном тексте, что сказать? Что «наоборот» надо бы обособить паршивыми загогулинами запятых? Или что подобные вольности в критике невозможны, а если и возможны, то это не критика? Или что вся целиком статья Олега Проскурина – это сутяжничество отставной козы барабанщика пытающегося поспеть на ушедший уж состав? Надо сказать, переиначив, так:

Вот Олег Проскурин, бес сознания,
На Бавильского летит в оцепенении
И к процессу мочеиспускания
Добавляет калоизвержение

Как я купил себе новые шнурки

всё ничтожно, кроме шнурков. Поэтому я себе купил шнурки. Купи и ты себе — повесься.

взорваль — купить шнурков и вешать
на бледно голубой эмали
за шеи тонкие нагие
гунявых критиков и их истопников

гунявых критиков и их истопников

шнурочечки! такие, словно ламинированные — блестят, переливаются.

Ют — какой русский ильяз с температурой тела (41 +- талант) назвал так задрипанный северный штат? Ют! Ют-ют! такое прогрессивное у-тю-тю-шечки для взрослых.

И кривососущие взжужели сидят. И глядят, и кривосочувствуют в том, что всё же — шнурочечки словесно не так длинны, как скажем потроха. Но шнурки мне милы, шнурки шкодливы и, главное, — шнуруются.

Корсеты бывали и расшнурованы, не раз. Жилетки шнуровались. А корсары носили жилетки! И ловили в море всякую животноводность в корсетах, и расшнуровали. Шнуруют ли паруса? шунтуют вероятно реи да мачты, а паруса латают, наравне с корпусом. От прорех.

Но — есть ведь кожистые шнурки, оскорбляющие шнурковое братство своей четырежды ершистой огранкой.

Их не купил.

Купил такие элегантные, тактичные шнурки. Не слишком длинные. В пору.

В цвету — сплетённый из шнурков гамак, сквозь ромбические и узловатые в углах дырья видно просквозивших девушек, осыпанных просквозившими лепестками, и издали сгущённость тона апеллирует к сени, к прохладе её бёдер, к сгустку окровившегося персика, между двух которых и натянута шнуроподобная ловчая сеть, тревожная тенета с блеклым каламбуром в виде ловца. Центральная часть также может быть иллюзорной проекцией веточек, сухих и безлистных, рисующих перекрестья словно поверх приминаемой тенью поверхности.

Власяная шнуровка, как и прочие истязания, зовётся коса.

Шнурки обошлись мне в копеечку. В один миллион турецких лир за два шнурочечка — их лелеял, согревая в кармане, поднимаясь по эскалатору к помидорному супу — отметить покупку купно — рисом с лавашем. По пол миллиона за один шнурок — только как голова не закружилась, как представлю!

Семьсот рублей арбуз!
Пол миллиона шнурок!
Тридцать тысяч одних курьеров!
В миллион встают два. шнурка.

встают и вползают в мои трясущиеся от непробудного ужаса ноздри, чтобы связаться там, в нутри. Чтобы шепеляво умолять пропившегося в прах престидижитатора — расшнуруйте мне ноздри! Шебуршатся вёрткие шуршики в гайморовых пазухах, а лезут.

Но шурует щеголеватый дал и отчекрыживает часть шнурочка, чик! И в страхе кастрационной потери катарсиса навсегда я возбуждённо перекладываю шнурки в изголовье, чтобы не сносились раньше времени, потерянного во времени же.

Так, на второй день моего бесславного пребывания в Стамбуле я купил себе шнурки, а на втором месяце и написал об этом тоже. А в промежутке — ждал, и любовался.

Шнурочечки мои!
Свяжутся ли? Или расшнуруются?

А какие были шнуровки на футбольных мячах!!!

блин, все считают нас клонами.

блин, все считают нас клонами.

Берёшь спирт и нашатырь. Даёшь нюхать, говорят — сильно, но отличить действие и обонять разницу не могут. Что ж делать с эстетической нечуткостью засмоленных ноздревиков — не ведаю. Я бы ничего не делал: нечего. Как говорят пожарники в массовке: что говорить, когда нечего больше говорить.

И: кто пишет? кто заскорузло канючит о клонировании и головотяпстве? Кто они, откуда они идут? С уверенностью можно пролагать только их последующий маршрут. Он щербист, но прям, на чашечку чая.

Как доказать обособленность двум точкам, удалённым друг от друга (да, “друг от друга” здесь вскрыто двойным лаком) тысяч на 10-13 миль. Можно конечно вычислить, но всё одно — центр всюду, окружность нигде. Тут вопрос — кому доказать, кто не верует столь истово? Перед кем плеснуть волосатой гривой воспоминаний?

Далее: стихи наши одинаковы? Какие именно? Чем? Болтовня безъязыкая, два распиздевшихся на эскалаторе немых.

Вообще, как говорили в фильме Waking Life, расстояние между средним человеком и гением гораздо больше чем между среднем человеком и орангутангом. Так и оставим незрячих плестись собственной мерной колонной, рука в руке, и не станем рыть дополнительных ям — их тьма, они с ртутью. Пусть нечаянные читатели нашей чаянной переписки не поймут неправильно нашу симбиотическую гениальность — её, увы, нет, и ах. И довольно о генной инженерии.

А вот припомнившейся тебе эпизод из заснеженного акациями детства — то невидаль. Возможно, он есть начало того конца которым оканчивается начало. Я даже вынесу дальнейшее в самостоятельную главку.

В пятом классе молодая шпана била морды татарве, росла, крепчала. И в дневнике моём (ведомом подневольно и не мной, а странными куцыми существами, учительствовавшими в нашей избе-читальне) протлела надпись. Не исключаю, что её первый ощутимый пинок не даёт угаснуть сознанию и по сюда. Изменив фамилии, вменив им в вину вовсе не виноватую куклу, напиханную проспиртованной и пахнущей вином ватой, в моём (да и твоём) кондуите зазначилось: уважаемые породители! Ваш (щёлк-щёлк, тумблер светофора) Иванов разбил стекло (щёлк-щёлк) Петровым. И это использование близкого и любимого Петрова в качестве тяжеловесного орудия пробоя меня несколько смущало грамматически, я тогда не был столь уверен в эластичности и эллиптичности принадлежащего мне языка. Именно так и значилось — Иванов Петровым разбил стекло на втором этаже северное крыло зайдите в диспетчерскую (хриплый мегафон подъездных путей, ржавые крышки, размякшие от придорожной мочи сигареты), как одетая на шпиндель фраза: Иванов Петровым, Иванов Петровым.

Практически это было крещение тем языком, о которым крестившие не имели и смутного мычащего представления, это была их поздняя безграмотность и наша ранняя впечатлительность. Оборот (одновременно и обормот) “Иванов Петровым разбил стекло” (а, признаемся, наши фамилии были и звучнее и громче и приятнее на ощупь) с учётом последовавшей катавасии прожгли в головах ту синхронную дыру, через которую позже и осуществлялось сообщение пустых сосудов. Дальше конечно было больше, но и позже, а вот пятый стеклянный навылет класс остался головоломным (не царапинки, конечно, откуда порезы от упражнения в языке).

Может у тебя это не столь так, не слишком отчётливо было, но я помню досконально.

Как наши вызванные породители характерного и вовсе не стамескного вида с грустью изображали из себя плотников-столяров, пытаясь вставить нововыпиленное спелёнатое стекло в обезглаженную раму, как потом, вероятно, выпивали это дело, как найтовали загибаемыми гвоздочками моновитраж.

Дальше уже воображаю, но пока живо: как оба наших папани идут либо в ближайший ресторан, но по близости там не было, были только пятитонки с яблоками, яблоками хорошо закусывать коньяк, либо всё же к тебе — к тебе ближе и только там уже наполняют. Может, конечно, не было этого ничего — может и вовсе ничего не было, вообще. Такой отчётливый пыльный летний воздух, но не могли же мы бузить летом, летом всяк сидел по собственным шезлонгам и топчанам, набирался из воздуха витамина Ц.

Врез: А помнишь ли ты военрука, который говаривал: витамин Ю против морщин на хую? Как много позднее, на излёте уже и своей жизни и нашего школярства он выстраивал ночным дозором весь личный состав и говорил: вы пьёте и курите, а мне шестьдесят шесть лет и у меня хер стоит!? Он же помнил всего Евгения Онегина наизусть, за что его вероятно и держали в нашей привилегированной школе …

Как потом мы, кажется, били Казакова … как не ясно за что, и не ясно было даже тогда вроде. Как может из-за этого Казакова мы как-то и разбили друг другом стекло, а потом уже его били … Не припоминается, осталась лишь формулировка: Иванов Петровым … Чигидин Вершининым … Морозова Мальцевой … Мурашов Микулинским …

Чаёвничая в ночь

Надо пить такой чай, чтобы от него хуй стоял. Но такой чай дорогой. Но надо.

Вот я пью такой чай, и жалко и того и другого.

И того, что никто не рискнёт комментарии оставлять и другого, кто рискнёт.

POST MORTEM

POST MORTEM

Как дорого берут в кинотеатрах (на мотив песни “ах, эти дорогие проститутки”) когда совея мимо сна выходишь от пережитого шалеешь и выносишь частицу добрую забытую в тебе паршивенькой ватагой режиссеров опять снимавших о любви и хлебе насущном и несомом добрым людям и им даруемом чтоб после превратится в частички мыла смытые в сортире когда уже с вещами и на выход идёшь треща собой переживая и замечаешь что машины нету

А филм я посмотрел Monster’s ball, где опять Bob Thornton, потому что предыдущий The man who wasn’t there тоже запомнился этим южным выговором, от которого спасает только восхитительная игра.

Всё хорошее сразу тиражируют в клише. Ещё десять лет назад о параллелизме и чудесных повторах сюжетах на пути его следования говорили почти как о подсмотренном и конечно как о постмодерном. Сейчас одни и те же диалоги произносятся разными персонажами в любом претендующем на хоть сколько-нибудь интеллектуальную аудиторию фильме, а зеркальность судеб стала общим местом. Разруганный Serendipity пусть и не блещет ничем кроме неприличного оголения приёма, а всё же даёт верное представление о макраме хитросплетений всех новых проектов улучшенного камуфляжа. Без фильтра нивелировки цвета не снимаю вовсе — синий холоднее, жёлтые ещё теплее, пожалуйста, хлопушка!

Фильм о том, что случилось после смерти детей с их родителями. Случилась случка, что , собственно, можно было предположить, но сюжет и не претендует на оригинальность сегодня, всё очень просто, и как, наверное, через десять лет будут писать критики поязыкастее меня — ходульно. Он сперва казнит её мужа, но во время хода к жёлтому стулу его сын срывается на блёв и не может сопровождать казнимого — за что он его избивает и вскоре сын, угрожая ему пистолетом, выясняет что отец его ненавидит и пускает себе пулю в сердце. Она идёт ночью по просёлочной дороге с сыном и сына её сбивает машина. Там они и встречаются, на обочине. Дальше — приятная игра (бывшей приятной и ранее) чернокожей девушки Halle Berry и высеченного из бронзы (не отлитого, да) Thorntonа. Поражает момент манифестации чёрной кожи, когда пьяная героиня рассказывает теряющемуся в догадках герою как коммивояжёр уговорил купить её красные шторы, и если бы я не смотрел на экран, я бы поставил сто к двум, что это рассказывает пожилая выжившая из ума нью-йоркская бомбжиха, а вовсе не персонаж, который через три минуты заставит нервно ёжится в креслах всю популяцию половозрелого зала.

Суббота, ночь — и не превозмочь было пойти в кино не только мне но и ещё многом, и очень многие из всех многих, пришедших, сливаются с ночью, всегда. Когда ночь. Так вот, реакция этой части зала была во многом не слишком адекватна беспардонно проецируемой южной драме. Так, в момент ужасной женской чёрной истерики удачно смешанной режиссёром Marc Forster с сексуальным же и женским и чёрным началом, многие смеялись над бессвязным и бездумным лепетом героини (помянутые к ночи красные шторы, и как её уговорили их купить, и надо же — в кредит …). И, в бесчисленный раз вопрос о том, для кого делается продукт интеллектуальной деятельности, кто ожидаемая и нежданная аудитория, впился мне в голову, но я затмил невидимую аудиторию и продолжал смотреть. И таки высмотрел!

В самом конце фильма, вероятно на потеху блохоловам вроде меня, есть момент … когда она приезжает к нему в дом, и он в первую ночь убеждает её расслабиться, почувствовать себя как дома, они вместе ложатся в постель и он делает ей .. гм миньет? куннилингус? nevermind и сразу после задаёт пару невинных мужских вопросов: понравилось? я там ничего … не повредил? а потом замирает, нависая над ней. И так молчит и не двигается. Она, естественно: всё ли в порядке? Да вот, думаю поехать, купить мороженого, тебе какого привезти? Мне — шоколадного.

Шоколад! Не тот, который с Жульет Бинош, нет, то говно, а тот который 88 года, реж. Claire Denis — вот какой шоколад. И, довольный, я пошёл к выходу минуя титры.

А вышел на улицу — а машины нет. Совсем. Забрали, суки. Гондоны. Оставил на два часа, ночью — и уже забрали. Они хотя и не умеют по-русски, но, может много людей повторит это за мной и у них лопнет и родятся такие же дебильные лупоглазые дети как и они сами: ГОН-ДО-НЫ! И они будут всю жизнь мучаться. Как я два часа пока нашёл где-то на окраине, пока заплатил этим гондонам, пока нашёл дорогу назад … Чуть не расплескал впечатления от фильма в кутерьме этой. Говённый город, назад хочу.

P.S. Вдруг, от сочетания гондонности забирателей машины и предыдущего отрывка-ключа к фильму, вспомнил скабрезный диалог из телесериала “друзья” над которой ни в ни за кадром никто даже не хихикнул, а я очень широко улыбался: почему он думает, что ты спал с его девушкой? Потому что я убил его золотую рыбку. Почему ты убил его рыбку? Потому что иногда после того, как переспишь с девушкой, надо убить рыбку …