стало любопытно, кто сколько пишет писем в день? Электронных. Каков современный упадок (расцвет) эпистолярности?

перепитии

если хотя бы иногда и изредка не перечислять просмотренное кино, то оно унырнёт в чёрные глубины и не достать, не выловить.

Уже не помню, но вроде: прошлая неделя: Cremaster 3, Нежинский, эта: The Bourn Identity, Gangster N. 1 наверное забыл что-нибудь, наверняка, да норвежский Elling сегодня.

Cremaster 3 — сперва Гугенхайм присла приглашание — а не желали бы вы … не соблаговолит ли любезный граф предоставить вспомоществование для. Иначе — усесться в последнем ряду партера Chrysler building за жалкие 100 доллАров или и вовсе козырять первачом за буквально полторы-три. С негодованием, но и подспудным интересом, я отверг предложение. И вдруг в Film Forum показывают (месяца через два), за обычные билеты, но с перерывом, ибо три часа. По правде, так надо бы было идти в Chrysler building и смотреть на интерьеры, но бедность не порок, пусть будет Film Forum на цементном Houstonе.

Мэтью Барни слабо поддаётся броским характеристикам. Приятный и ни к чему не обязывающий ярлык эзотерическое кино становится безнадёжно облуплен и глуп после первых двух минут просмотра — и рефлексировать по поводу этого фильма — долгая и кропотливая работа, достаточно следующего — это самый неожиданный фильм, который я посмотрел за последние два года, а за последние два года я посмотрел … Да, это самый неожиданный и безудержный фильм. Cremaster — это имя мышцы, которая в зависимости от температуры поднимает или опускает яички. Cremaster 3 — это вовсе не третий фильм в трилогии, потому что Cresmaster 5 снят два года назад, Перечислять прочие странности Мэтью Барни — морока. Масоны из Ирландии, agnostic front vs the laws of merphy, обе группы выступают в здании музея Гугенхайм. Оба архитектора убиты, не завершив творений — архитектор Chrysler building, и египетский, да ну, в другой раз.

Когда в Quad я смотрел Gangster N. 1 (не пошёл, когда показывали в Walter Theatre с самим McDowellом, не знаю отчего, право, попросту балбес), так вот — тогда в афишах под заголовком скоро будет увидел фильм Bob G can’t swim, а вечером, в другом кинотеатре и в другом штате, показывали trailer к этому фильму, если бы улица могла говорить, то вот что она рассказала бы, и дальше была песня, не просто так, безэмоционально — песня, а такая, как о ебанутом каком-нибудь — ну просто ПЕСНЯ, и всё очень серьёзно на экране, конечно, любовь, конечно, война, чёрная тема, в зале полно тематике соответствующих (подпадающих) и тут я начинаю во весь голос дико ржать, не взирая на светофоры, ментов и разметку — песня такая: I’m sorry mama, I never meant to hurt U и так далее, я впадаю в безудержное веселье, перемигиваюсь с обернувшимся на мой хохот впередисидящим чёрным, он ошарашено отворачивается, я продолжаю неукротимо ржать — прости меня мама, хорошего сына, в приступе буйства начинаю петь я, твой сын не такой как был вчера.

Да, я, конечно всё перепутал, и фильм этот называется 8 miles, трейлер можно глянуть на apple , а для поклонников творчества настоящей чёрной пацанской группы Eminem можно скачать ftp.epistopology.com, username: music%epistopology.com, password: ep_music

Нежинский — дневники. Боже, какое несусветное говно, австралия — непередаваемое говнище. Россия — заснеженные пики австралийских сопок, какая-то торчащая не то пальма, не то что ещё с долгим лысым стволом. Снято омерзительно, неряшливо, какие-то куски посторонних крыш в кадре. Текст переведён имбицилом, предложения не сложнее понимания пуэрториканцев и австралийских аборигенов, срать я хотел на политкорректность. Нежинский да, несколько сумасшествовал — во многом благодаря бездарной жене, но такого омерзительного фарса наснимать стоило постараться — не стоило. Показывают его якобы сумасшедшие записи — прекрасный русский, рассужения о балетных техниках, читают текст — я как бог, я как бог, я как бог. Австралийская пидоросня дорвалась до культуры, Дягилев погубитель. Как говорил император — пидорасов у меня пол-империи, а Чайковский один.

Bourne Identity — прекрасный шпионский боевик, правда не для тех, кто не любит Мэта Деймона, и не для тех кто любит Тыквера — его любимая Franka Potente смешно говорит Scheiße и на все вопросы отвечает OK, настоящая американка :-) Немногое об этом фильме, он минутный — но нельзя не отметить, что он удачно продолжает линию ронина с много слабейшим актёром в главной роле.

Норвежский Elling — никакого отношения к лодочным гаражам, имя главного героя, психа на воле — по решению мудрого Норвежского правительства. Выхолощенные Идиоты — оставлена временами кренящаяся камера, всё прочее — добрая беззубая комедия, может быть для TV: домохозяек, вечер всей семьёй. Это выход — поставлять одноклеточное европейское мыло на американский рынок под видом крутого интеллектуального питания для самых маленьких.

надо же ка

ждый день писать хотя бы строчечку, пусть без связи с предшествующими, пусть вовсе чудовищную чушь, пусть чуточку пожухлую и примятую, зачуханную, занюханную, в придорожной пыли, выцветшую на солнце, песчаного ставшую цвета, выгоревшую и вылинявшую от долгой истощающей носки, отшумевшую давнишней кроной, опавшую осохшей листвой: ссохшуюся и хрупчащую от шершавой ладони, припорошенную махорочной трухой, окручинившуюся печалью чужих чувств, чересчур шипящую, склоняющуюся над окружностью крошечного абажура в немом, а и внутренне немолчном обожании, бормотании, пришёптывании, шепелявом оплёвывании крошечной перехожей, вытягивающейся с каждым шажком, вьющейся и переползающей с одного звонкого возврата каретки на другой тугой чёрнотелый валик, под серебристый перестук круглых клавишек, неторопливо, бумажным шорохом, будующим пухом шумного плошающего шреддера, тарарахом кофейной пересыпи зёрнышек, шёлковым шлейфом ушедшей вперёд речи, чащей непроходимых шушукающихся метафор или вольготным простором неоконченного заголовка, каждый дзинь всполохом отражается в ищущих очередного просверка сверкающих глазках, в обойных шепотках осыпающейся штукатурки черпающую свежие чары, распускающуюся и проницающую страничку отчётливой одурью вечерних соседкиных пачулей, тревожащую читающего и будоражащую читаемого царапающими крючочками вычурных зацепок, чураясь чернильными чёртиками очерчивать чумазый чертёж прочерченных абляций, когда высокий паводок смоет и очистит гиль случайных наслоений, оставив недоумённую строчку наедине с собой, вовсе без аудитории, точёную ладную строчку каждого гожего дня

нихуя это нельзя перевести

Shite and tolley balls

установил словарь австралийского сленга, ибо только в нём нашёл искомое словечко grody.

а также Shoot down the apples and pears, что значит go down the stairs

но слово сегодняшнего дня, несомненно, osmosis, хотя к сленгу ничего общего не имеет.

Зачем? Да так, just for shit and giggles.

P.S. железная крышка, задраивающая клюз, чтобы при сильной волне через него не проникала вода на палубу, называется клюз-сак, или jack-ass

Вот загадка для детей

Мой стамбульский друг спросил меня — как в музее называется та часть экспозиции, которая посвещена костюму? (Не путать с гардеробом :-) И я, право же, не знал, что ответить. Тогда я спросил его — у тебя что, новый любовник?

У него оставался старый любовник, а я по прежнему не знал, как называется экспозиция одежды, из привилегированной стамбульской школы старшего командного состава, смуглые мускулистые красавцы с палашами, я заглядывал за щит кованой ограды, прямо на истикляле, мать солдата безропотно приносит еду мальчикам в спальню на уикенд, интернат, и считает своего сына героем и войном. О порочности даже не догадывается — какой грех в том, чтобы мальчишки спасли вместе, они ведь не девчонки.

Но это всё чтобы скрыть незнание простой вещи — как же называется это одёжная секция?

Нас осталось немного и нам осталось недолго

порой, когда кто-нибудь из драгоценных не пишет мне особенно подолгу, я начинаю радоваться — ожил, значит, ожил! Не до того — до другого! А я уж думал — кадавричать со всеми, а он враз олазарел! радуюсь я, но всегда напрасно кликушествую менструальный рецидив давно проёбанной фертильности — они всегда возвращаются, мои драгоценные смарагды.

Хорошо сидеть в саду, улыбаясь на звезду. Но как же муторно читать Введенского теперь, в энергетический летний вечер, как он словоохотлив и просторен — право же, у меня нет столько времени, отцеживать и сгущать в комья его сегодня трепещущие хламидные ритмы, где между строчек можно играть в жмурки, виться вкруг неспешно шагающих ног и, хитро высунувшись из-под испестрённой блёстками полы, подмигивать контрапунктом высверкнувшего лала, хлопая раскрасневшимся глазом в алмазной слезе. Все драгоценности одежд его столь правильно нашиты и обрамлены, что — кинуть этот камзол в пламень и вытопить, выпечь золотые нити и сапфиры и яхонты и гранаты из толстотканной крашеной шерсти. А пока горит и чадит, переписывать, перебеливать сажей обгорелых ниточных пуговиц, наново, замазывать пробелы пеплом — густить и хватать горстями.

И давно приходит в голову мысль выпотрошить подушку, обмазать в смоле, обвалять и поджечь. Бежать, высоко и нелепо задирая коленки.

И подсчитывать в уме, много ль нас умрёт к зиме.

А

НУ, допустим, я опять пяьяндалык. невъебенный гундоносый пьяндолик — и в светёлке моей еле теплится лик.

Орфографию, пунктуацию — в дуду, гнуть. Негодяй, пришёл, нахамил, испортил хорошую вещь (с придыханем, выгибая). Цитирует советские комедии, определённый мудак — ни то что цитирующие определённых мудаков — те умницы, богословенные на царсвто эзотеричесих кухонок. Мудаки и я — это лейтмотив бытия, сращивание с оппонентами, весёлая пролетарская смычка.

Кургузо я пил виски, запахивался в потёртую кацавейку убившейся за роялем сестры, как она лежала, облезлая, как гнила. Безбровая, она всегда была чересчур — чересчур рыжа, чересчур одарена, чересчур непригожа. Чрезмерно вилась она, цикличность выгнула её стан. Я пил виски, а потом он сошёл а нет, и я стал пить далее. Следом следует кто — следом следует нихил. Виски, хороший, добротный виски, не резкий — мягкий, тонкий диликатес дубношитых винокурен, многие лета выдержки монашеских ладоней. Виски оказался тонким — но нужен ли кому виси тонче aberloura — а начто уж тоньше, виски взыскивал сигару и бронебойное здоровье.

Я обратился к абсенту. Абсент, сказал я, ты прескверный гость. Я говорил это уже давно, ненаглядная ratri убеждала меня опубликовать в ЖЖ и я не в силах противиться невинным соблазнам слога так и сделать, строки об абсенте, итак:

Абсент … Ах, эти любительницы абсента, и эти их любители, этот Аполлинер и Рембо, эти жеманные Алкоголи. Встряхнуться и бодро:

Абсент! Да, очень, резко, опрокидывая в пасть тягучую жгучку, семьдесят шесть. Абсент я пил впервые в Праге, как это не иронично — в кафе “Литературное”. Моё дурновкусие меня туда и привело, я решил, что здесь точно есть. И правда — был. Потом выяснил, что в кафе на первом этаже отельчика, где мы остановились, тоже точно был — точнее не бывает, я туда ходил ночью … А пью я всегда его по-пражски, то есть с сахаром и пламенем. А по-парижски не пью — мне эта цедота с дистиллированной водой претит нудотой.

И что мне абсент? Абсент изумительный напиток, и от трёх его я готов прыгать под потолок, вертеться на люстре, заливать глотку керосином, потому что — мне не больно, мне уже не больно … Я очень люблю абсент, ОЧЕНЬ. Но его только в Праге и Париже, якобы — в Париже я не был, в Праге — на миллениум, на староместской площади, бегал до шести утра, полная эйфория, ничего не надо, хотел ради куража купить травы, на спор. По-моему, я выпил четыре абсента и сколько-то там оставленного в склепе-кабачке-джазовне шампанского.

Я подошёл к самому замызганному прыщавому парню на улице с кучей пластинок и сказал на плохом английском — ты есть крутой-крутой диджей! не спросил, сказал. Где может в этом городе купить трава шесть утра первого января? Нигде, вы правда думаете меня быть ДиДжей? Да, кул! На углу такой-то и такой-то спросите, я несколько раз видел, я ещё не диджей, я учусь, но я ещё видел раз вот там тоже. Я не купил — у продавцов не было сдачи и пока в те же проклятые шесть утра я носился разменять уж и не помню сколько крон? левов? лир? злотых? чего-то, пьеньонзы какие-то, продавцы испугались и сбежали.

Абсент, мне на фиг не нужна была никакая трава. И когда недавно передали абсент … Как в шпионском: Из праги солидным дядькой — в Москву. Из Москвы, несолидным пройдохой — в Нью-Йорк. Из Нью-Йорка, с таймс сквер, до зелёненького своего — двадцать семь минут (90 миль в час, срать хотел я на вашего ленина). Сахар, намочить, поджечь, насладиться факелком ложки, капающими огоньками — прямо в стакан, стакан всполохивает, размешать, чтобы слаще полынь, и резко — рывком — подбородком вверх — опрокинуть. Ах, какая мучительная пауза в слезах и глазах, как жжжжёт!

Но, конечно, всё уже не то, огни Манхеттена догорают вдали, я беспечно прыгаю по лестничной площадке, мои собутыльники угрюмо рассыпаются, я сам после второго стакана чувствую ужасные позорные позывы.

Абсент — это мой предродовой лакмус, моя зажопный термометр старости. Который уже лихорадит …

Вот, собственно, что мне в абсенте — немного романтизма в холодном царстве тягучей кислотной водки, немного камней на улице золотарей :-)

Но говорят, что нынешний абсент уже не тот, уже и не абсент, а так — говно, и пить надо перно и закусывать перчиком. Что абсент нынче плацебо, что старики только и помнят, какие призрачные видения он вызывал раньше и какие смутные тени ходят теперь. Что тоже — осыпающаяся штукатурка моложавого имиджа …

Ибо истинный я не тот — это желудочный я, блюющий от лишних семидесяти градусов, эпицентрический, гелиосущий — мечтабщий пить абсент, пьющий.

о сообщничающих исподтишка

Есть рифма на неприсутствующие слово, рифма отсутствия. Слово, которое могло бы быть, но не было—не выпало, и вот—выпадает. Слово-пушкин, и к нему рифма—явная, открытая, на подразумеваемое, тогда: читая текст, ты всё время пятишься, ты вдруг ловишь приглушённый отзвук и видишь, что отзвук этот неслучившегося звука, пронёсшегося мимо окна мотоцикла, которого растаял грохот в тихоте шарков. Шарк—круглая акула, это билингва—всамделишная, не вытренированная.

Стоят крещенские морозы
Дозором красным средь людей
Читатель ждёт уж слова трактор
так на ж, лови его скорей.

Ахинейно и неумело, вычеркнем.

Стоят крещенства деревеньки
Морозно, зябко им—снега,
Лежат поверх завалинок как розы,
Пенька лежит глазами катаракты.

Видишь ли Хлебникова последней строкой, как в тире выскочившего? И— последняя рифма ушла к каким-то ебеням, в неудачу верхней строфы. И не хлебникова—а так, младофутуристов. Причём здесь чётко обозначено это отсутствующее слово, предельно. Но его может не быть вовсе—и вместе с тем быть нерушимо. При этом, для сохранения живизны струкции неудачно выпирать его и порошить глаза, а надобно лишь шишь— накернить.

Иверни—выверни. Вот жеж (жеж—постаббревиатура НЭПа, вообще развить тему постаббревиатур много дальше Пригова с его «пришли ппс к нир, держа в руках лбт и говорят им: ебали мы вас в рот. а те и не знают, что и ответить … постаббревиатура—не связана с аббревиацией прямо, но косвенно, рассматривая сложившееся как самость словную, как другую фонетику, когда уже всё же входит гоголем хлебников и говорит—СССР, РыбПродНадзор, это же мои фонемы! толстые, пишущие на дамских ручках несказанную абракадабру, и дамы, стыдливо разгадывающие её (или наоборот, наоборто—агния наоборто, даже, для упруг—агния наабордо, откуда уже до бридо—шаг, а это излишне, отступаем), дамы, считывающие влагалищным дискремблером французскую вязь тайнописи, всё инверсно; от постаббревиатур несёт не постом, но постМ, а он маркер хуже бридо, назовём—акроанемичность.

Акроанемичность—слабость акронима противостоять себе как фонеме, слабость исторгнуть семему безличную или близкую к развёрнутому значению, бессильность напыженного упаклёванного смысла перед торжеством бу. Всяк аббревиирующий—буквоед и словороженец. Развивать всё же акроанемичность (землю—колхозам) позднее, добротнее и скобка, наконец, закрывается, вот жеж убогие рифмы, переиначу.

Иверни—выверни в свой раствор берёт не многих. Но и тех, кого очевидно сажает на борт, не видно на палубе! таверны и прочие верные ветры и трезвенники не пошли, их не пустили. Они, быть может, были не нужны, но мы о силе. О рифме отсутствия, о сусеках невычленности—фонетичной. Но не о пустотном отсутствии, а о полном—когда сотканность столь заметна, что жмёшь призрачную ладонь, и после спохватываешься невидимости собеседника словами «хули?» так пушечно просвистевшее воспоминание обратнокающегося велосипеда с парадоксально часово крутимыми педалями.

Вернуться поднять оброненную перчать, поднять, вторократно выйти на крыльцо и только тогда окончательно спохватиться отсутствию первой. Исступлённо искать строчку беовульфа, найти в замшелом переводе лишь затем, чтобы перечеркнуть негодность воспоминания.

Я не сытый, я скорее мысль,
Ось; я не такой.
Вечереет, мной покрывает изморось
Стой, ты, обернись.

Отчётливое состояние (врозь). Вот зачем скобки и отступы.

Originally published at Черенок от лопаты. Please leave any comments there.

о сообщничающих исподтишка

Есть рифма на неприсутствующие слово, рифма отсутствия. Слово, которое могло бы быть, но не было—не выпало, и вот—выпадает. Слово-пушкин, и к нему рифма—явная, открытая, на подразумеваемое, тогда: читая текст, ты всё время пятишься, ты вдруг ловишь приглушённый отзвук и видишь, что отзвук этот неслучившегося звука, пронёсшегося мимо окна мотоцикла, которого растаял грохот в тихоте шарков. Шарк—круглая акула, это билингва—всамделишная, не вытренированная.

Стоят крещенские морозы
Дозором красным средь людей
Читатель ждёт уж слова трактор
так на ж, лови его скорей.

Ахинейно и неумело, вычеркнем.

Стоят крещенства деревеньки
Морозно, зябко им—снега,
Лежат поверх завалинок как розы,
Пенька лежит глазами катаракты.

Видишь ли Хлебникова последней строкой, как в тире выскочившего? И— последняя рифма ушла к каким-то ебеням, в неудачу верхней строфы. И не хлебникова—а так, младофутуристов. Причём здесь чётко обозначено это отсутствующее слово, предельно. Но его может не быть вовсе—и вместе с тем быть нерушимо. При этом, для сохранения живизны струкции неудачно выпирать его и порошить глаза, а надобно лишь шишь— накернить.

Иверни—выверни. Вот жеж (жеж—постаббревиатура НЭПа, вообще развить тему постаббревиатур много дальше Пригова с его «пришли ппс к нир, держа в руках лбт и говорят им: ебали мы вас в рот. а те и не знают, что и ответить … постаббревиатура—не связана с аббревиацией прямо, но косвенно, рассматривая сложившееся как самость словную, как другую фонетику, когда уже всё же входит гоголем хлебников и говорит—СССР, РыбПродНадзор, это же мои фонемы! толстые, пишущие на дамских ручках несказанную абракадабру, и дамы, стыдливо разгадывающие её (или наоборот, наоборто—агния наоборто, даже, для упруг—агния наабордо, откуда уже до бридо—шаг, а это излишне, отступаем), дамы, считывающие влагалищным дискремблером французскую вязь тайнописи, всё инверсно; от постаббревиатур несёт не постом, но постМ, а он маркер хуже бридо, назовём—акроанемичность.

Акроанемичность—слабость акронима противостоять себе как фонеме, слабость исторгнуть семему безличную или близкую к развёрнутому значению, бессильность напыженного упаклёванного смысла перед торжеством бу. Всяк аббревиирующий—буквоед и словороженец. Развивать всё же акроанемичность (землю—колхозам) позднее, добротнее и скобка, наконец, закрывается, вот жеж убогие рифмы, переиначу.

Иверни—выверни в свой раствор берёт не многих. Но и тех, кого очевидно сажает на борт, не видно на палубе! таверны и прочие верные ветры и трезвенники не пошли, их не пустили. Они, быть может, были не нужны, но мы о силе. О рифме отсутствия, о сусеках невычленности—фонетичной. Но не о пустотном отсутствии, а о полном—когда сотканность столь заметна, что жмёшь призрачную ладонь, и после спохватываешься невидимости собеседника словами «хули?» так пушечно просвистевшее воспоминание обратнокающегося велосипеда с парадоксально часово крутимыми педалями.

Вернуться поднять оброненную перчать, поднять, вторократно выйти на крыльцо и только тогда окончательно спохватиться отсутствию первой. Исступлённо искать строчку беовульфа, найти в замшелом переводе лишь затем, чтобы перечеркнуть негодность воспоминания.

Я не сытый, я скорее мысль,
Ось; я не такой.
Вечереет, мной покрывает изморось
Стой, ты, обернись.

Отчётливое состояние (врозь). Вот зачем скобки и отступы.

Dalwhinnie

Я купил сегодня виски,
и ему уже пятнадцать,
уже впрыски-сиськи-письки,
тоже хочется ебаться,
в тонкой кремовой коробочке,
он избег соблазна скиснуть,
он притёрт сургучной пробочкой,
   целкой ломкой недотрогой
   и хотЯ, и плавно нЕхотя
   горлом выходили писки
Не какая-нибудь там Бехеровка
Не какая-нибудь Зубровка
Каждый год дубьём и вехами
В кране брезжила свобода

Кильтом шотландским меня маня
Вихляла сучая сводня
Виски -- не кто-нибудь,
                       а Я
Купил -- не когда-нибудь,
                       а сегодня.