И ты — брут!

Поссал — и на душе легче. Посрал — и вновь облегчение. Капризная вещь эта душа, то ей сри, то ссы. Очень привередливая, слова поперёк не скажи. Чуть что не то — тяжесть в себе образует и давит. И давит и давит. И так становится муторно, нехорошо, тоскливо, и весь прямо-таки изойдёшься. Измучаешься, спать перестанешь — душа болит. Ноет, вытягивает жилы, разжижает кровь. И ни к чему не лежит она, привередливая — подавай масленицу в мае, и всё. Хворый, бездвижно лежишь на кушетке, изъясняя кручину — на душе, доктор, суматоха, сполохи, и к низу тяжесть … и ещё вот словно узел в груди, и крутит его там что-то и крутит … Психиатрия и френология.

А поссышь — и на душе легче.

Originally published at Черенок от лопаты. Please leave any comments there.

И ты — брут!

Поссал — и на душе легче. Посрал — и вновь облегчение. Капризная вещь эта душа, то ей сри, то ссы. Очень привередливая, слова поперёк не скажи. Чуть что не то — тяжесть в себе образует и давит. И давит и давит. И так становится муторно, нехорошо, тоскливо, и весь прямо-таки изойдёшься. Измучаешься, спать перестанешь — душа болит. Ноет, вытягивает жилы, разжижает кровь. И ни к чему не лежит она, привередливая — подавай масленицу в мае, и всё. Хворый, бездвижно лежишь на кушетке, изъясняя кручину — на душе, доктор, суматоха, сполохи, и к низу тяжесть … и ещё вот словно узел в груди, и крутит его там что-то и крутит … Психиатрия и френология.

А поссышь — и на душе легче.

Годмише #18

Техногенная сказка из тысячи и одной ночи — выкачивая все треки к альбому с названием восемнадцать (18) обратил внимание, что треком номер 18 идёт файл с комментарием — full album. Шахерезада peer-2-peer протокола, ласки бегущих битов привлекательной рекламы вместо real hardcore. У Борхеса эта рекурсивная ночь не была ли пятьсот двенадцатой? Нет, конечно, она была или пятьсот или шестьсот четырнадцатой или даже тридцать четвёртой (шестьсот) — где-то посерёдке повествования, но уже перешагнув его половину. Несомненно, постмодернизм есть производство симулякров.

Великий могучий свободный и правдивый английский язык

Free my mind

От категорического императива вида “не еби мне мозги”, через сансару и медитацию, через упование на всевышнего безо всякой на то, впрочем, надежды, — до призыва к менторству и жажды дидакта. От указания на дверь в форме “с глаз долой, из сердца вон” — до истошной просьбы освободиться от оков пагубной привычки, от мольбы безумца о лоботомии — до жажды чуда и нужды в исцелении, от меня, маловера и плута, до тебя, о пречистая дева.

Хуемотина

Как глава аксёновского острова. Как мерзость совокупных деяний, и как мелкопоместное хамство мещанских чистюль. Хуемотина. Хуеверть. Хуесосение. До прогорклых мурашек вдоль спины, до подкатывающей тошноты — хуемотина и срань.

Бездарность — тягостная гоношением и шелудивым почёсыванием, китайской отрыжкой в неманадариновых палатах. Бойкие уёбки, пружинно скачущие по очерченной кольцевой неброской мысли. Пестующие отмычки к дорогим дверям, племя юркой челяди, ебливо заглядывающей в замочную трещину. Шустрые проводники душевной гонореи, вязкие сосудики гноя, сопливящие припухлости улыбок. Провислость плоских жоп, налёт смегмы на зубах и выпученные бычьи глаза серуна.

Гадливость, потёки, налипшие на стенах моллюски, жирные чирьи, слизняки. Мягкая податливость эластичных убеждений, смазка. Комковатая дрянь в ушах, миазмы голоса. Вязкость притрагиваний, ласковые касания блёва, подъём с низа, шершавый испода глиста. Глисты, это глисты. Аскариды, черви в чайках. Кишечнополостные слепые скопидомцы, бесталанные, проворные по мелочам.

Хуемотина.

Шаркая

В лёгком (тяжёлого байка) халате я вышел на простор балкона тонких прямоугольных эмалированных балясин. Есть отчётливо текстурированные облаками небеса, есть скосы коричневых крыш. Есть стоймя гигантские суслики почтовых ящиков, одноного. Халат тёмно-зелен до синевы, в крупный рельеф. Хлястики завязаны узлом и концы погружены в карманы, в которые также уходят руки.

Как солнечно и просторно, как пусто и гулко — не гулко, но вязко, хотя и не ватно — но зазеркалье обступает. Разрезвившиеся нейтрино — не одного человека, материальность лишь уцелела, я всё проспал, как всегда и как обычно, всю трагедию пепелеющих скелетонов, и теперь — только жор вещизма, машины, дома, квартиры — под потолок засыпанные телевизорами, видео-аудио и прочие, и прочие, и прочие — все умерли, все вымерли. Деревья и камыши — живы, живы ли кошки? Их и при людях было редко видно.

Стряхнуть апокалипсический жар, выпростать руку, козырьком склеить ладонь, рукав с шёлковым рантом на обшлаге загораживает правоглазие, левый топорщится в синь — где прохожие? Из-за угла с гиканьем, как будто выпущенный режиссурой, вываливается неестественный человек, бодро кривляющийся и задирающий коленки, он и насвистывает и напевает. Подскакивает к письменным ящикам, и тащит оттуда газету, письмо, приглашение на выборы мера, стопку скидок от окружных лавочек. Смотрит на мою балконность, словно рентгенолог — двумя иксами в пришитых пуговичных глазках — и трусцой цокает за отсчётный угол, где мигом стихает.

“Четверо преступников, арестованных в Ершалаиме за убийства, подстрекательства к мятежу и оскорбление законов и веры, приговорены к позорной казни — повешению на столбах! И эта казнь сейчас совершится на Лысой Горе! Имена преступников — Дисмас, Гестас, Вар-равван и Га-Ноцри. Вот они перед вами!”

В последний путь по Via Dolorosa уходит вдаль дивизия СС.

Кто людям помогает …

некоему смутно знакомому, о котором с уверенностью можно утверждать, что он большой любитель женских лакомств, требуется код. 911 и секс по телефону не предлагать. Если кому не жалко — можно плюнуть им в меня по адресу temirov@epistopology.com Шедеврами письма он порадует вряд ли, но галантное ообращение обещал.

UPDATE Спасибо! Спасибо! Спасибо!