дровки

какой-то, блять, некультурный контектс, нахуй. какя-то, нахуй, хуемотина, блять. какие-то предложения, где каждое слово — вводное, и оттого выделяется запятой, впизду.

как ёб твою мать — так ёб твою мать!
а как ёб твою мать — так ёб твою мать!
а как ёб твою мать — так ну его нахуй!

правильно Степаныч говорит, нечего уголь лопатами грузить.

Просодам (молоко с мёдом и содой)

Другими словами:

Мне нравится мой мобильный телефон
Он
     или очень тихий
     или очень громкий
Он не может быть нормальным

Или:

Кофе остался последняя ложка --
Пшик. И не купить добавки
Не потому, что бобы и окрошка
А географически --
Декаф.
Жалко

Или: ого, какое га-га-га
Или: опиздохуительно
Или: прихожане, снега
Или: охуитительно, или
Нега-неголь. Ага.

Дорогой Ндугу!

Каждое письмо Джека Никлсона, отставного страхового агента, своему приёмному зимбабвийскому сыну начиналось словами: Дорогой Ндугу. Одно из них, наиболее пронзительное, начиналсоь так: Дорогой Ндугу! Я не буду кривить душой …

Дорогой Ндугу, я не буду кривить душой, впадая в соблазн и грех эпистолярности. Я и без того немало накуролесил. Я не стану писать тебе письмо, повествующие о моих тревожных падениях и беспокойных рецидивах. Я не — это могло бы стать лейтмотивом происходящего, но став им, отменяет само себя. Итак:

Услышав в одном из выступлений слово бересклет, я.
Обернувшись на мелодичный свист, я почувствовал.
Достав из кармана ножик, я обвёл присутствующих глазами, промолвив лишь: я.

Затем личные местоимения были тщательно вымараны.

Безличные оставлены, и второго лица, порой, для намёков: порой он шуткой зажигал пятнадцать-двадцать улыбок, порой у него заканчивался стеарин и свеча тускло чадила понапрасну, настаивая фитиль на козлином жиру. Порой весенней, равноденствием, она плела из лютиков гирлянды, и на её щебет слетались даже стрекозы. Слюда их оперения отражала траву и мак, ромашки и эдельвейсы, их крылья становились ажурными витражами. Летая четырьмя крылами.

Английский даёт русской журчалке новое имя, поэтичное: драконья муха. Пожитки стрекота редуцированы до назойливого шума, трепыхания крыл. Фальшивый изумруд, Федот, да не тот, ложка отобедавшего — переливчатая чешуйчатая муха, сателлит тюльпаньих плантаций, назойливый докучатель. Летая четырьмя крылами надо рвом.

Каркаран, барбарис, кускус, Арарат.

Будучи нечист на руку и чуден сердечно, скажу — согрешил, ибо мыслил. Мистагог ибо деус экс. Кровосмесительная плеяда полководцев — ритм гимнов, штандарты и барабанный бой, бронза ворот, узкий медный ворот. Над войском дорога, под сандалиями пыль, на щитах выпиленные львы. Тугая шнуровка.

Куря на балконе, сигарета тушится в снег, белый, пропадает бездымно. Мы жонглируем лампочками, обжарив их в масле, как лампасы на свадьбе.

Длинные абзацы не хотят меня сегодня, я спешу закончить: Дорогой Ндугу! Не успев начаться, бумага моя подошла к концу, а вместе с ней и. Мне многое не удалось сказать, проклятая робость — но какой залп намёков, какой фейерверк нестойких, тухнующих, затихающих вдали искр. Не смея задерживать более твоё неокрепшее после недавней дизентерии внимание, я закругляюсь внутрь. Глотаю бумагу и жду.

коротко о Кино

Легат посмотрел картину “Спартак” и приказал сжечь одесскую кинофабрику. Как настоящий римлянин, он не выносил халтуры.

ИП

Альфред Хичкок с дружеским визитом посещал Украину, где ему показывали киностудию имени Довженко. После осмотра павильонов режиссёр промолвил: “Какой ужас!”

Народ

Давним днём, не факт, что майским, засунув в щель отвратную копию гас ван сентовского психоза, гнусавый дребезжащий голосок сказал: римейк Хихокса. Хихокса и Хахокса, добавил тут же я, и так как в комнате никого не было, громко рассмеялся. Два известных комедианта, решивших подвязать на режиссёрском поприще, два неугомонных братца, твидл-дум и твидл-дам, умора киноплощадки.

Скажите, у вас ситчик есть? — Есть. А расцветочка весёленькая? — Приезжай, падла, обхохочешься.

LOVE TORN IN DREAM

Кин франц “Любовь, оборванная во сне” такск — фрагментен, сложен. Не лишь франц, но такж португ и чилий. Несуть.

Был параллакс камеры. не люб всегда — дерев в призме не хоч. колонн, окон, чего бы то ни. И свечк — фи!

Но Рауль Руиз режиссир. а Роб Грие о нём — лучш. Птю, а не лучш — кособоко, вагабондая.

О пиратах — сокровищах, о картах, об островах, о пиратской республике, о Ифигинии и о башнях, о сатурналиях, об одалисках, об оргиях, об оргазме, о католицизме, о тёмном еврействе, о светлом еврействе, о выкрестах, о луидорах, об Интернете, о снах, об Онейре, о кольцах и о мальтийском кресте и о перчатках, о двадцати двух перстнях, о шпагах, об астролябии, о музыкальной шкатулке в виде железной земли, о заклинании бурь, о каннибалах, о кельях, о ночи, об аргументах томизма, о мотоциклах, о воровстве, о клептомании, о зеркалах, о жемчужинах, о галерах, о галионах, о сундуках, о Канте.

Мост через совиный ручей аброзий бирс — до касания воды мы увидим, как спасёмся, как выплывем, и, только коснувшись, умрём.

Кошачье человечество

Хотелось бы, чтобы:

Были большие окна, чистые, неважно куда выходящие, и их закрывала бы тюль.

Окна низкие, близко от пола, и от них отходили, к ним примыкая, массивные подоконники, очень обширные, вскрытые лаком или масляной белой краской, и на них плотные половички лежали бы, плетёные или полотняные, в красную орнаментальную полоску на коричневом или жёлтом фоне, можно с прозеленью — пёстренько, полосато, броско. Подстилки не слишком худосочные, не до истончения циновки, но набитые ватой, чтобы зимой, поздней осенью, когда сквозь жёлтый щербатый поролон дует, было бы тепло распластаться и ощериться в ответ.

Приоконные палати размером должны вмещать вальяжное тело. Также переворачиваться с боку на бок должно быть просторно, и, зазевавшись, падать на пол не высоко, мягко — на палас, а лучше вылинялый ковёр, чтобы можно было выпрямиться, отряхнуться, выбивая пыль из серых бёдер, осмотреться окрест.

По бокам окна тяжёлые гардины, прочно вмонтированные/вцементированные прямо в потолок, из бархатной, в крупный узел, материи, очень прочной — по ним можно ползти, лезть вверх — значит, высокие потолки, и в вышине большая пыльная полка, на которую можно заскочить, раскачавшись на шторе, полка, достаточная, чтобы на ней прятаться от напольного телевизора — лежать, презрительно щурясь; свесив ноги, сидеть, возможно дремать, затащив предварительно на верхотуру подушку.

Клубки нити. Не разматывающиеся — вязанный, простёганный клубок, чтобы удобно было ладоням толкать его, тяжёлый, раза в три больший телевизора, и маленькие мотки, размером с футбольный мяч, их лениво пинать, облокотясь на моток покрупнее.

Спать где придётся, без покрывал — на радиаторе отопительного мотора, подложив фанерку, фанерку чтобы и рассеивать тепло, и предохранять брюхо от излишних изгибов. Спать много-много. Временами орать, не имея, впрочем, это ввиду. Жить в Гугенхайме.