тренер Миша

он говорил — “ебать ту Люсю, кричали пионеры”. он говорил — “не ебаться в телевизор”. он говорил — “серит и хуй стоит”. и он говорил — “у Жаботниского пальцы, как хуи”.

у него был брат, “который работал в Кремлёвской охране”. Я забыл его имя, но думаю, что Пётр. Его самого звали Миша. Миша был невысокий, с брюшком, бывший штангист. Миша оформил мне первую трудовую книжку — через военных, ездили в гарнизон, ждали на побеленных скамейках в чистой аллее, часов в семь вечера, тёмные акации, шершавый коленкор переплёта с гордым словом — распространитель. Я работал тогда уборщиком и ключником — на пару с Деном, мы мыли спортзал, деньги не припоминаются, хотя деньги были, рублей двадцать на двоих, но тряпку и линолеум я помню. Денег не помню, всплыла цифра тридцать пять, хотя всплыла и цифра пятнадцать. Тогда мы мыли полы в школе, мыли в клубе, в школе бесплатно и плохо, со временем профессионализм возобладал, нас хвалили. Брата Петра Миша бесконечно уважал и часто рассказывал о его удали.

Дубыч хвастал, что их тренер выстраивал в линейку всю команду и лупил потным кедом по головам, приговаривая “говнюки, вы мне в душу насрали” — в случае проигрыша. Их тренер ещё говорил — “не бзди, Барсик” и, обращаясь к девушке, — “бибу покурить хочешь?” У них был неплохой тренер, думается мне, но без изюминки. Миша разбил раз моему другу Ли-Пэну морду, неясно за что, а нас с Деном не трогал, почитал за белую кость.

Он был разведён и проклинал бабу за алименты, женился на новой бабе, тихой и застенчивой Татьяне, понёсшей и родившей, не могу припомнить имени, но по-моему в честь своего брата он назвал сына Петром, и он учил нас жизни — конечно, их надо ебать в жопу, это же самый смак. Когда он кормил нас гречневой кашей с молоком (мы отмечали покупку гирь) и его жена тихо приносила нам глубокие тарелки с золотой каёмкой, мы молчали. На ржавой копейке он ездил порой к отцу-хирургу в Феодосию, привозил оттуда медицинский спирт, но сам то ли не пил, то ли пил мало. Потом мы ехали в длинном автобусе гармошкой, я держал пуд на весу, на повороте меня швырнуло в упругую гармошку сочленения вагонов. Потом (отстоя от первого потом годами) будучи высоко и крича ДиДжею — ещё раз, я скакал от слов “All night long I wana fuck U in the Ass” и вспоминал Мишу, бессмысленно ухмыляясь.

Иначе, чем в прошедшем времени невозможно писать, хотя все вероятно живы, я случайно повстречался с ним несколько лет назад, оценивающе оглядев меня, Миша с удовольствием заметил — вот, уже лет восемь не занимаешься, а видна стать, плечи … молодец. Я ушёл в другой зал, у меня были два тренера — Иван Александрович и Алексей Алексеевич, Алексей Алексеевич спал с девочкой из параллельного класса, ему было за полтинник, а двух пальцев на руке не было, он ходил в законе и был лыс. Оксана Теницкая — память играет со мной в кошки-мышки, как я помню это имя? Или это была его дочь? Гулкая риторика школьного спортзала … Иван Александрович выбрал меня себе в адъютанты, он склонялся под турником и говорил — лезь, я заскакивал на него, хватался за перекладину, так мы приседали — я сверху. Я пробовал приседать с ним на плечах, но Иван был слишком лёгок для меня. Новый тренер матом не ругался, девушек очаровывал аккуратной эспаньолкой, и, задирая ладонь над головой, показывал каким дылдой рос в молодости. Когда Иван Александрович увидел меня впервые, он сказал — гм, надо что-нибудь помимо пекторалиса развивать, аж лопатки свело. Я внял его совету, но позже.

В новом клубе всегда играла одна и та же музыка, не вспомнить, какой-то ранний белый рэп, ритмично, просто и крикливо. Впервые зайдя на дискотеку я был удивлён — люди танцуют, а надо приседать. Уже с травмой я лежал дома, кассета Вагнера кончилась, включилось радио, кажется фонетически это было схоже с мистер албан или где-то близко, и мышцы начали сами собой приходить в рабочее состояние, сердце углубило бег — собака Павлова, одёргивал я себя, но даже и после выключения ещё полчаса ничего не слышал и только ждал, когда опадут вены.

Мишу не мог повалить на руках, единственного, даже Рябого Олега с Рыжим я клал легко, без усилий, а Миша упирался в козла и держал мой напор, а потом жал кистью и я тёк.

На мотив “До свиданья, Москва”:

Отречемся от старого мира!
Отряхнем его прах с наших ног!
Нам враждебны златые кумиры;
Ненавистен нам царский чертог!
Мы пойдем в ряды страждущих братий,
Мы к голодному люду пойдем;
С ним пошлем мы злодеям проклятья,
На борьбу мы его позовем:

[c h o r u s]

Расстаются друзья.
Остается в сердце нежность…
Будем песню беречь.
До свиданья, до новых встреч.

Нерождённые

Сидя в кофейне, кофеенкой назвать помпезное заведение на четвёртом этаже книжного не поднимаются пальцы, листал-перелистывал журнал ACM — но не до боли пробитый пулями АКМ инженерного гения, а Очередной Чикагский Журналишка. Цикл работ об омовении в микве, зинаида гиппиус на английском без упоминания супруга, история суеверий, смыкающаяся с теорией ответственности птиц … Полное соответствие названию, пока не съел рассказец Нерождённые, один листок формата ин-покет, и немедля захотел перевести его, но покупать журнал стало мне жадно, уж проще вырвать страницу, но вырвать не смог, ибо вырвать не смог.

Я перескажу себе своими словами, несмотря на то, что пора уже спать и завтра к станку и утром и вечером.

В голове продюссера-журналиста Дуга есть большая закрытая комната, дортуар. Она вся заставлена кроватями и в них спят нерождённые. У каждой кровати есть свой тусклый зеленоватый ночник, иногда нерождённые просыпаются, пытаются читать, но не могут, книги выпадают у них из рук, и они снова засыпают. Нерождённые порой ищут друг друга, чтобы совокупиться, они нащупывают слаборазличимые гениталии и занимаются любовью, а в это время Дуг берёт интервью у Деда Мороза в обувном магазине. Пары засыпают, обнявшись, а Дуг снимает репортаж о посохе пророка.

Дуг порой играет в театре. Но так как у нерождённых есть пол, хотя и слабовыраженный, то они начинают взрослеть. Их беспокойство усиливается, и они принимаются обсуждать происходящее, но Дуг не может их слышать, и только последнее время из-за странного шума у него стала часто болеть голова, особенно по ночам, но он знает, что никакого шума нет. Длинные ряды кроватей стоят недалеко друг от друга, тонкими конечностями нерождённые обнимают друг друга. Нерождённые спят всё меньше.

В голове нерождённых живут нерождённые. Они оказываются дважды нерождёнными, или не-не-рождёнными. Эти дважды нерождённые считают нерождённых своими родителями. Не-Не-рождённые проделывают отверстие в затылке нерождённых и оказываются в дортуаре. Тогда они понимают, что они стали просто нерождёнными, и что их рождения не случилось.

Однажды ночью нерождённые раскрывают кожу Дуга сбоку над ухом и выходят оттуда. Они очень наивны и не многое понимают, но они быстро учатся. Они расходятся по новому миру, они занимаются любовью, а некоторые становятся продюсерами и журналистами и играют в театре.

Who are you and what’s your story?

Всё более и более и более. Straight Story старика Линча был не зря — провидел, нащупывал.

Я всё думал — что дальше? Что будет дальше, когда становится уже совсем очевидно, что Две Твердыни (а не Две Башни) и иже с ними есть неприкрытый кал. Что экранизация водевилей с блатным сюжетом идёт в топку непритязательного зрителя, которого давно ошизофренили, и наряду с двойным вишнёвым сиропом Чикако он тут же заказывает вещдок газированной водицы Bowling for Columbina.

Что будет после мести бешенных, мистических марсиан, кто заменит собой Ромена Ролана? Они останутся, но появится ещё срез. Для врачей и юристов.

Пророчествую пифийски, дыша сероводородом расселин:

Простая история. В основном — история жизни себя. Сперва все отдышливые тромбофлебитные мещане в буклированных париках нарежут и поставят диффузный фильтр на свои VHS, 8-mm и Hi-8 и склеят истории о том, как они были молоды, истово любили, ездили на Кипр и танцевали там сиртаки. Их прогрессивный сынок, улыбаясь в усы, даст пару сцену Ч/Б.

Высоколобые интеллектуалы станут это смотреть, а куртуазные маньеристы напишут положительные отзывы в прессе для своих.

С выжженным капсюлем станут деятели всех родов искусств клеить свои попойки, но материала не хватит и останется несколько помпезных скучных дайджестов чей-то творческой жилки. Но это стихнет.

У глупых, но новых лежат уже их истории проявления, вплоть до родов. Это мама, а вот и ты, малыш, тужься, тужься, седая мама немного стесняется. Здравствуй, Иван! Его трёхколёсное детство, и первые книжки, и молодой высокий па-па. Как статен. Теперь ему шестьдесят, он лыс, обрюзг, но по-прежнему чертовщинка в глазах. Иван не стал известным продюсером, но он играет в небольшом театре и читает новости на радио. Его свадьба, хотя и снималась, не показывается, но жена очень мила, но без навязчивости всё это, без патоки, по касательной. Нет поездки на Ибицу, или, если есть, то общий план. Он живёт здесь, у него друзья, пара идей, крепкие ухватки. История о криминальном соседе, вид со спины.

Сперва это будет только для ценителей и только мода.

Потом это станет с изюминкой и формат начнёт впитываться в кровь.

Фильм об Андрее Дубенко видел? Сходи — сорок минут всего, ничего особенного, но мне понравился. А я на прошлой неделе смотрел историю (эти фильмы будут называть историями) об Андрее Пенчарском … Или Печорском? Вылетело из головы.

А пожилые напишут книги. И эти книги будут интересно читать, и там архаровцы станут срывать киоски абиссинцев, охомутав стальным тросом и принайтовав накрепко к трамваю. И цитаты из класса литературы будут вставлены незаметно, а всё же притчно знакомо. Тонкие брошюрки историй, одна поездка в метро, остановок шесть-семь. Тоже истории.

И иногда читатели будут бросать беззвучно — ну ёптыть, кто написал Тарас Бульбу мог бы и знать, мудило (ласково говоря). Или, всплескивая руками, — как убился? Боже, какой кошмар — ты слышала, Таня, — самоубился брат тёщи из-за машины, это в ежовщину было.

И это будут хорошие книги, без дурновкусья, без позы. Не кровию сердца, но лимфой.

И это будут хорошие фильмы, без слёз и луны и робких касаний ладоней. И даже без репетиций.

И некоторые будут становиться вдруг популярны и нужны, и имена будут всем известны. Но никаких контрактов, рекламы — разве одно ток-шоу, и то без азарта.

И видеоинсталляции Папилотти Рист будут считаться вульгарной позой и вообще фальшивкой. А Гильберта и Джорджа обвинят в пропаганде алкоголизма и проиграют дело. А Марина Абрамович снимет фильм о том, как она жила, и в нём не будет ни одного перформанса, а будет только в глубине, в телевизоре она причёсывать волосы и говорить — искусство должно быть красивым, художник должен быть красивым. Ч/Б.

И у каждого будут пятнадцать минут своей лучезарной славы.

И люди станут стреляться, оставляя на столе записки — мне сорок лет, у меня закончилась плёнка.

я вижу, что существует необходимая причина, чтобы следовало неполучение, и все мы знаем, что когда мы не получаем того, чего мы хотим, — оно не потому не дается нам, что мы не получаем, но мы потому не получаем, что не дается.

Схоластическая феноменология воли отпавшего ангела, Ансельм Кентерберийский

Сквозь жалюзИ

Если едешь на Кавказ
Солнышко блистает
И джигиту прямо в глаз
Лучики вонзает

Когда за окном — сияние, и стружка белая гардин не защищает, в рабочем кабинете — поперечно, а в зале продольно, но — сквозь проникает, рассупонилось стервозно, расталдыкнуло, и нет возможности смотреть в бликующий экран, потому что сквозь ресницы веером радуга, и знаешь, что надо бы поработать, но — не работаешь.

На балконе можно курить, стоя в тяжёлом зелёном халате. Ветер со вкусом обнажает кривые волосатые ноги; прикуривая от конфорки опалился чуб, улыбка. Простые вещи, чаем с мёдом лечить нахлынувшую болезненность, которая не тяготит, сидя сиднем дома блаженно и наблюдая резвящуюся детвору тёмных кож в потёртых джинсах и белозубьи косичек. Замечаю вздымающуюся жестикуляцию моно-диалога, урезониваю себя. Невозможно даже читать — так светло, что слова блекнут и кой смысл сновать глазами по белому листу. Раскрываешь эфемериды, и безо всяких координат и Кеплера рассеянно пишешь:

Погожий день, окончание марта. Ярило не жарко, настроение лёгкое. Запятую изобрёл Альд Мануций.

или вот пошли два Морковкина на пруд …
да, пошли на пруд. Подрались там, один другому чуть глаз не выбил. Пришли домой, взъерошенные, лохматые, весёлые — а папиросы дядья спёрли.
И не докажешь теперь ничего.

а вот бредут два проторыжих человека, и один другому говорит:
— Хуил Петрович ты не малый
Да и ты, — отвечает ему другой, — Педераст Модестович изрядный.
Обнялись они, всплакнули, да побрели дальше.

Тулову жарко
От сигареты озноб
Глазики малой кучей
Закрываются, крышки век
Зрят безлинзовость — мутность.
Сесть, накарябать сонет:

Абба, абба, два терцета требухи
Брошью шаль заколота кроваво
Распахни наотмашь покрывало
Покажи мне две ноги и две руки.

Мы сидим и курим у реки
Папирос почти что не осталось
Катерок швартуется к причалу
На берег выходят рыбаки.

Взгляд тяжёлый, брови, чёлка, нос
Отвечаю на вопрос пространно.
Я опять сегодня не тверёз,
Холодно рукам и жарко стану.

Оттого огонь твоих волос
Никогда огнём моим не станет.