Утр

за окном ночь или раннее утро
пять перевалило за половину
до восхода считанные минуты
я считаю их прежде чем сгинуть
немощным вампиром
с хорошей миной

мимо странных построек мча
тарахтя мотром, бренча ключами
проверяю почту, но сгоряча
прошлым утром конверты вынул
выкинул в урну
и чёрт бы с ними

светает

я думаю:

можно выиграть выборы в президенты
пообещав установить мусорки
у каждого почтового ящика
чтобы рекламу бросать по поступлению
а не нести домой распаковавть
зная
зная заранее, что это рекалма
зная заранее

После той чудесной стрижки

брадобрей в селькой цирюльне спросил лишь — обычно стричь? держа в голове историю о том, что уездные умельцы бреют либо по-человечески, либо по-свинячи, утвердительно кивнул копной — обычно, милок.

нельзя сказать, что результат оскорбляет человеческое достоинство. Он лишь ставит его под сомнение.

Не кантовать

Судьба Евгения хранила: ты евгений, я евгений, ты не гений, я не гений.

Сегодня, как на духу, будучи кристально трезвым, был остановлен нагловатыми полицаями. стёклышко опускаем — фамильярно жестикулировал хам. Смазливый офицеришка, щеголеватый короткий лейтенант, конквистадорский выблядыш Диего Веласкеса — принюхивался, лукаво упираясь в меня — не пили ли этим вечером? В первый раз за последние полгода, резанул матку я, не выпил ни грамма, герр офицер. Особый вечер. Вальяжно помахал он мне рукой — едь себе, шутничёк.

Офицерам полиции, даже когда они превышают свои полномочия и останавливают весь поток машин, идущий в Линкольн, БЕЗО ВСЯКИХ НА ТО ОСНОВАНИЙ, я привык говорить правду, как бы горда она не была — впервые за много месяцев вечером я не “выпил”. Впрочем, будь я и в дрезину, вряд ли пронзили бы меня бегающие оливки глазиков. Ранее на 9A, грохоча, обогнал полицейский кортеж, и потом на вопросы охуевшего оперативника отвечал — миль тридцать, сэр, от силы тридцать пять. Тьфу ты! — чертыхнулся мудрый мент, выключил мигалку и умчался в утро, а всё же не расчувстовал моего пьяного и оттого дерзкого взгляда — вышел нагл и трезв, победоносен.

Безбожник и в то же время ересиарх-мистагог, хранится в моей лукавой глубине святая улыбка Богородицы. Пугающе непомогающ, внезапно окунаюсь в полынью заботы и трепета о ближнем своём и даже чужом. Не всё может вызвать во мне прилив жара вспомоществования, но заповедали нам Ив Монтан и Клин Иствуд помогать кибитчикам. Так вперёд за цыганской звездой кочевой к синим айсбергам стылых морей …

Оттого, всегда и незамедлительно спешу на помощь переезжающим малым сим. Relocation, moving, refurnishing, whatever. Буду помошлив, несуетен, грузоподъёмен, вместителен. Соработники когда-то затеяли перетаскивание мебели, да на свою беду пригласили и меня. Раньше полудня мне было не явиться — сплюч, но с девяти они уже жовиально валандались, изображая грузчиков-интеллектуалов. Приехав и застав процесс в разгаре перекура, немедля переебал по своему — хоть тягловых лямок и не было, но известное понукание, личный пример и небоязнь вспотеть позволили завершить эпопею за сорок минут, после чего, к немалому удивлению собравшихся посмотреть на дивное диво (отдышливо физически работающего меня), я улепетнул, почитая своим долгом поддержку переезда, но не последующие неизбежные возлияния. Их чураюсь.

Не умею объяснить дотошно причины: помогать знакомым переезжающим — что-то вроде принципа, только гибче. Я в это верю, но без изнуряющих плоть постов.

Сегодня, рьяно таская пластиковые тюки с бельём и чёрный громадный футляр с предположительно ничем, я чуть не проебал торшер. Учитывая то, что белоснежный абажур к нему был до этого только куплен, примерен и найден уместным, потеря была бы печальна. Отчего-то владельцы упорно называли его плафоном, но приехал туда не для того, чтобы учить русскому. Торшер же соблазнителен — раскладывающаяся деревянная тренога, дать заднюю перекладину потолще и выйдет мольберт. Укладывая в машину нелядящий скарб, я прислонил штатив к автобусной остановке, да и забыл продолжить кантование. Вернувшись через двадцать минут обнаружил каких-то сомнительных религиозных деятелей с ведёрком клейстера и плакатами в защиту демократии, которые явно думали нанизать пропагандисткие транспаратнты на усечённую (абажур спускался позже) главу светильника. Нет, толстые прыщавые чуваки в зелёных майках со значками “нет войне”, это не мусор — это торшер, не надо мазать его вашей липкой дрянью и вообще уёбывайте.

Вечер пятницы — не выкурено ни одной сигареты, не выпито ни стопки спиртного, в начальной точке путешествия подали стакан воды. Это примечательно, что в начале, а не в конце — а то всё пугают, умники … Под изрядно петляющий конец переезда я смотрел на Манхеттен со стороны Вильямсбурга с высоты восьмидесяти футов, и советовал писать как Пруст, потому что Чехов жил в Ялте и в писательском реестре проходит по делу о врачах. И я не знал, где я нахожусь. И жгуче хотелось быть в другом месте, а не затаскивать в лифт чёрный параллелепипед, при виде которого вахтёр понимающе кивнул — тело? и я согласился — telo. И был готов к отказу от немногих неизменных причуд, но вот востроносый лейтенантик останавливает меня наравне с прочими тонированными джипами, и я читаю всеобъемлющую, всеочищающую и всеобъясняющую молитву:

Бог не Фраер — он всё видит

Марлен Дитрих в догонку Punch-Drunk Love

фисгармоника — аккордеон с ножным приводом в обратной исторической перспективе, центральный объект фильма Punch-Drunk Love, обсессия им композитора (композитор был свихнут на нём, им бредил), что он там делает — к чему этот чёртов грохот, какого хуя? (себе — чтобы помнить — начинается так: на тихой ночной дороге несётся джип-вэн и ещё — трак громадный или так кажется, а просто вэн очень громко проносится и на дорогу ставится фисгармоника (ритмом андрея белого, для удовольствия)). пока не приходит Нощная Хитрая Мыщь, канальих грызуньих окопов сапёр — сия фисгармоника — не фисгармоника! ЭТО МЕШОК!

так радостно вдруг и чуть досадно, что лишь почти через год я понял — это мешок! и с ним ходили по улицам, заглядываясь в витрины. в витринах сидели сосредоточены белошвейки (но тоньше ещё в цеховом званьи), все в работе и тканях, и шили что-то или же вышивали или штопали. ажурные кружева. и скромное очарование меня охватывает, и не дай бог потерять свой мешок. глядя на пастельный тон жемчужных серёг, матовый голубой платок, смотанный в соблазнительный тюрбан, я задумываюсь над воплощением картины в теле после смерти натурщицы.

над постановкой драмы сватовство майора работали. важно было не загримировать актёров, но подобрать фигуры капельно идентичные масляному оригиналу. проект ожившие картины был своевременно переименован в неумершие работы, предлагая трактовку бессмертия запечетлённых когда-либо крепостных, вельмож, и лишь безличя стёршийся портрет аристократа, лепившийся сперва по унылым канонам (впрочем, не его завтрак (завтрак аристократа продолжает и по сей день радовать меня обилием изо)). бессмертия условного – не душевного, но телесного, визуального.

проникнувшись всем верхним, обрушившимся в одночасье, и слепившимся, как ком: фисгармоника хранит объективность лучше мешка. всякий мешок дыряв, хоть тюлю из него выпрастаться нелегко, но можно. однако арабескам нипочём не посыпаться из фисгармоники, так плотно прилегают они к клавишам – оттого в фильме показаны порванные меха, полные невытекающего вина. оттого фисгармонику Адам Сэндлер приносит и отдаёт любимой — это начало и конец, обретение себя и прощание с собой, алеф и тав.

Толмача

Пишущий свой текст как объяснительную записку, разъясняя туманный бэ не себе, а хуй-то поймёшь кому — ему, либо мудак и велика скотина, либо презрителен к текстоприимцу последующему, даже! даже не мня текстоприимца отчётливо. Сю-сюкане и-кэ-баны и оранжевого картона гербария — блэ-вэ. ПишИм себе на запястьях — строчи.

Мене-текел-фарес. Форпост будет сломлен и враг. Ты был взвешен и найден слишком лёгким.

Всякий раз (кто же пишет — всякий раз в начале строки? Всякие мудаки!) бело-чёрно-красно застукивая, стремлюсь расспиралить из жгута тчк тугь ленты, выковырять, раздыбить (разогнуть) страстотерпицу-мысль (в дальнейшем резвую мыщь). Резвая мыщь поначалу квёла, и она либо — уже готова, но без корений, либо она — совсем полова и бредни дней у неё ещё не сошли. У неё усики или их нет. Стремится по усикам выползти к с-вету, вворачивается. Тогда – акушерствую, кровочудно помогаю. Тогда зелень тщательной маэвтики.

Самочинный автор только и есть, только он и очиняет карандаш; отцовство номинальное, в рамках конвенции, автора сводит в писцы. Стило краплет прозрачной каплей, пресс-папье исправно впитывает белёсый пустопорожний морок — лист по-прежнему чист. Переписчики мыследуя в мыслеряд — бросить их перья свиноговнам, самих продать в музей нафталина. Музей нафталина — РоЖа. Один из крупнейших, но не единственный. Усидчивые писцы там скребут рашпилями штукатурку, разбавляет дистиллированной мочой и трещат суховеем, окуная в белёсый раствор перст, — глаголем кровью!

Музей нафталина бессилен к родам, это битва с молью, но не до первой крови, а насмерть. Тягучая вязкая нафта. И мятая жёлтая кофта — висит один на один с самоею собой в центральной зале. Фригидность и бесплодие жоподающей бляди сходятся в пневматическом оргазме, мягкая отрыжка проходит сквозь оба тулова, ребёночек зачат и вынянчен — блеклый мертвецкий текстик вышел чрез рот и паром был виден минуту до рассеянья. Барыня, словцо вовсе умерло, не укусив и не пукнув.

Мест, пестующих дифференциал — нет. Кроме верха, где все мы будем как боги, и каждые пятнадцать минут станут славными, вольготными вольницами Юрьева дня. Далеко от верха. Близко — когда верхотура не кружит, и ходишь не глядя на домочадцев — от сомнамбулизма, от дури, от неуязвимости — но по карнизу и вбок. Без романо-германских соплей, враскарячку, но отвесно. Топоча бесплотным сгустившимся ступеням — сопот.

И

Весна — за окном активизируются грачи
Слова с каждым днём делаются длиннее
Приливает к голове латынь, хоть кричи
Что не знаешь её, sed quam bonos habeas

Длинношее высунув язык головы вовне,
Оря на чужом языке, чем громче, тем менее
Понимаешь, что змееед, наблюдая в норе
Движение чешуи, не испытывает сомнений

Яйценосен, ab ovo увенчан дужками кобры
Дрожишь листом неминуемых сатурналий.
Todo huevo. Стозевено, лайя и обло
Волишь вопль в ожидании глоссолалии

Кажется, нет гаже изжоги, чем от их тепленького литературного пойла. Кто втемяшит ослепшим, что самая скудная судьба подагрика в заштатном Херсонесе неисповедимее и ярче любых чернильных див, что все их милетские мерзости, запятнавшие воинство Красса в глазах парфян, наивнее грошовых ласк александрийской бляди? Жизнь блекнет на плечах глупца от ежедневной носки, он норовит схорониться в убогом лесу вымысла, частоколе увечных каракуль, которыми ему подобный позорит божественный промысел. Но где-нибудь ночью, в клоповнике курдского странноприимца, объятый скукой и бедой, вдруг задохнешься от беспомощного восхищения, что наконец существуешь.

Алексей Цветков

Избегнув соблазна разжижения, мчишь окислиться и жечь, уплотниться в насыщение концентрацией, падая — разъедать. Грызть зубодробительно, кровяно, без оглядки на ливер, впиваясь, вырывать дымяшиеся куски, прокусывать глаза и сдирать рваные лоскуты. Бить пыром.

изнурённые, пали они после немолчного пиздежа на пыльные камни и поползли к воде. Солнце клонилось к закату, ветер набирал утраченную днём свежесть. Не стесняясь друг друг друга, но и не приближаясь, они, бессильно развалясь, лежали на спине, макая ступни в лениво плещущейся воде и слушая тихое шуршание её ритмичных отсутплений в камнях. Язык блаженно обрастал плотью новых рецепторов.

Гости

Я сидел раз дома и ничего ровным счётом не делал или читал или принимал ванну, или я сидел дома, ничего не делал, читал и принимал ванну. В дверь позвонили, запахнувшись, я распахнул — там с мороза, румяные и пышущие здоровьем, отряхивая с варежек снег, стояли две совершенно счастливые семейные пары. Моё недоумение огрело меня, оглоушенный я пялился что было сил — кто это люди? На дворе заносы, двенадцать фаренгейтов щиплют мою влажную кожу всё злее, сегодня конторы закрыты и клерки распущены — отчего они смотрят на меня, словно ждут войти, без созвона и прочих причиндал приличий, а в ванне курится тепло, мокнет Делёз и льётся вода.

В юности мой студиозусный друг советовал — набери полную ванну, возьми с собой бутылку вина, виноград, сигарету, залезь в неё. Я был тогда строже и проще, и улыбался, когда маленький лисёнок грыз мои внутренности — я не послушал старшего по разуму собрата. Но:

Надо взять дощечку на которой обычно стоит таз с бельём или валяются мочалки и тёрки, и смести это с подставки. Иногда на таких подпорках держится стиральная машина — к чёрту её. Поставить тарелку тонко порезанного сыра (твёрдого, годовалый чедар вполне сносен, мягкие же сорта излишни), белый виноград, широкобедрый долгоногий фужер. Вино — по настроению и сезону, впрочем, скорее — обратно сезону, зимой я предпочитаю белое, а летом красное, но зимой не разбавляя, а летом шипя и минераля мерло, оставляя как есть лишь шато. Читать необременительную литературу, двадцатилетие отпраздновать троекратно зачитанным ницше. Никакой музыки.

Отсутствие поддона не препятствие, можно поставить на кафель, и кренясь, выуживать из розетки клубнику. Никуда не спешить, никого не ждать, ни к чему не готовиться. Вкуснее только клубника после двух суток поста.

Обо всём вышеизложенном сибаритстве пришедшие не догадывались, и прочтут разве что поутру. Я таю свой гедонизм, и запивая распаренной ипохондрией, иду прятаться в термах, не забыв упомянуть, что:

Гости поняли, что экспромт провален и прощально вручили мне для просмотра фильмодиск. Фильмодиск заключал дрянной оцифровки кино Тувалу. Я пожал плечами, состроил мимику в кукиш улыбки и облегчённо запер, выдыхая.

о нуждах

цитата:

Вот от тебя-то как раз письма и нет, а оно-то как раз и нужно.

Впрочем, это обычная ситуация — нет всегда того, что нужно — и иначе быть не может. Может, нужно — это всегда только то, чего нет. То, что есть — оно может, не нужно никогда вообще.
То есть, иначе чуть, — то, что есть, не может оказаться вдруг нужным — в силу своего присутствия.

Это, вообразить страшно, лежит перед тобой котлета. И ты голоден. Нужна ли тогда тебе котлета? Та, которая есть? Нет, её ты начинаешь есть, и никаких излишних нужд не возникает.

Или же — мёд. Его если можно есть ложкой, то ешь ей. А если неможно? То нужна либо ложка, либо мёд.

То есть нужность — это всегда признак отсутствия.

И оттого вопросы, вроде вышеприведённого попадают в раздел логических трюизмов и заносятся в гиперриторические :-)

P.S. Проверка грамматика предложила заменить нужность либо на нежность, либо на нудность. что много глубже всех моих предшествующих рассуждений.