Письма другам

У Бродского «Письма римскому другу» так:

Посылаю тебе, Постум, эти книги.
Что в столице? Мягко стелют? Спать не жёстко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Всё интриги?
Всё интриги, вероятно, да обжорство.

Я сижу в своём саду, горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных –
Лишь согласное гуденье насекомых.

***

Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
Но с куриными мозгами хватишь горя.
Если выпало в империи родиться,
Лучше жить в провинции, у моря.

И от цезаря далеко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говоришь, что все наместники – ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.

У Пригова уже так:

Письмо японскому другу.

А что в Японии, по-прежнему ль Фудзú
Колышется, словно на бёдрах ткань косая
По-прежнему ли ласточки с Янцзы
Слетаются на праздник Хоккусая

По-прежнему ли Ямомото-сан
Любуется на ширмы из Киото
И кисточкой проводит по усам
Когда его по-женски кликнет кто-то

По-прежнему ли в дикой Русь-земле
Живут не окрестясь антропофаги
Но умные и пишут на бумаге
И, говорят, слыхали обо мне

Наконец, я:

Письмо османскому урюку.

Как в вашем государстве – также пусто
Как если бы все умерли давно
Как если бы засеяли капустой
Поля?

Мой милый Тамерланище, дружище,
Ты тоже постум, тоже без отца
Тебя растила мать – и в становище
Шептали.

Я здесь живу всё так же хорошо
Работаю наместником, ворую
По вечерам вдыхаю ароматный порошок,
Пишу …

Опять таки: пишу тебе письмо, в твоё монгольское кочевничье далёко
Я б в витязи к тебе пошёл, но
Войти в Улан-Удэ в тигровой шкуре мне, 
			в кольчуге и броне, 
				в литых доспехах 
было бы
Ненужно и жестоко.

оба

Бабы бывают хорошие, а бывают нехорошие. Но это ладно. Но бывает, что не бывают. И, что самое ужасное, бывают не бабы. Вот когда не бабы, так это просто хуже не бывает. Это тогда уже совсем боклобок, сен айван и абономат

Или когда тебя называют лабиальным, то ясно, что ты где-то отчасти пиздат, но всё равно тянет побриться

Ну или ещё какие-то рассуждения о бабах и вообще о жизни, пару страниц кухонного водочного трёпа. Потом плавно перейти (тут главное — плавно-плавно, незаметно) на то, что мужики все кобели и доля наша не легка, не так легка, как могла бы быть — подбубнивает суфлёр. Расстегнув тугую пуговицу джинсов, доверительно признаться, что всё же есть мужики хорошие тоже. И к тому же начинаешь заглядываться на мальчиков, как-то незаметно, представляете, девочки, — веду пару и вдруг понимаю. Да, это первый признак, конечно, я сама в метро недавно заулыбалась, думаю — подойдёт-не подойдёт, он вышел на чистых прудах. А у меня какая история на прошлой неделе была, ещё коньячку, думала не сдержусь

Мой уже окончательно охуел. Посуду нихуя не моет, лифчики его повсюду, скоро будет гондон кидать под кровать, блядь! А я ведь её на руках носил, на третий этаж, два пролёта, даже не заметил сам, чуть было дверь не вышиб. И перестал бриться — вы понимаете, о чём я? Волосатые ноги, а у щиколоток густо и вьётся, я несколько раз сама тазик ставила, брила, но нет, отрастил и под мышками, так я натуральнее, говорит. В какую пизду он натуральнее, папильотки, замызганный фартук, грудь висит. А мой вроде ничего, приходит вовремя, курить перестала почти, аэробикой занимается, похудела, ну и это у нас тоже получше, да, знаете, уже не так противно, как-то привыкла я, хотя иногда такая вонь … Стала теперь только перед работой бриться, а спать так ложится, в халате, отвернётся в сторону и после ещё ногой наподдаст. И что это за мода такая — колготки, я этого не понимаю, стирка, глажка, готовка, остопиздело, но я не ропщу, но остопиздело, как будто нельзя заказывать еду в китайском напротив, там и вкуснее, кстати, но не скажешь ведь

Так, по стременной дёргаем и разошлись швы, перитонит, через шесть часов уже пиздец, как заебала работа эта уёбищная, но хуй сосёт так, что я даже думала, что вот рожу ребёнка, потом стану менеджером, а он, тварюга, какую-то прошмандовку нашла на скамейке без денег, но со всеми документами, я, конечно, позвонил, она открывает, заспанная, у меня букет цветов этих, целая куча, некуда ставить пробу, говорю, покажи на гайке, действительно рыжая, глаза зелёные, ноги в руки и бежать, а сзади менты, стой, говорю, оставайся пока здесь где-то заначка была под ванной комнате ебутся, на кухне курят, я прошу сигарету, он мне так улыбается, что я сразу её за жопу хватаю и шепчу: ты же меня младше на десять лет, так надо воспитывать сызмальства меня батя приучал к миньету, что за шум, а драки нету?

всё, мужики, пора мне ребёнка спать укладывать, завтра с проверкой приходят, а я не накрашена, давайте, я сам дойду до двери, держитесь

нахуй

Слоярис vs Solaris

ты счастлив?
— сейчас это понятие как-то неуместно

мы потеряли чувство космического: сизиф — он никогда бы не спросил за что, зачем

Зачем и за что, я не знаю (зачем и кому), но: ууууууууууууууу

и потом: аааааааааааааа

а дальше:

компаративная кинология, в Солярисе Тарковского мелко дышит остроухий бульдог, бегут гончие псы, и волк над ними, а в Солярисе Содерберга Клуни с проседью и секс при луне, и в одном солярисе в разбитой колбе жидкого кислорода отражается лицо Наташи Бондарчук, а в другом с ирландским акцентом Наташа МакЭлхон недоумённо бормочет потёртую репризу.

Тарковский снял до Соляриса Андрея Рублёва, а после Зеркало, а Содерберг снял океанское одиннадцать и будет снимать океанское двенадцать.

Я волком бы выгрыз Солярис Тарковского, но — всё познаётся в сравнении, и там, где предстают учёные вивисекторы, которые всё же человеку нужен человек, в новой трактовке являются технологии и выхолощенные эмоции глубиной выпаренного блюдца. Трагедия (оставив пафос самой трагедии и всей рефлексии по отношению к избитости этого “гуманизма”) оказывается противопоставленной пустопорожности, конфликт не плохого и очень плохого, а юшки с вакуумом. Потому что безумец, режущий являющихся к нему гостей на органы всё же милей лоботомированного безмысленного кретина и политкорректной натуги чёрной космонавтки.

Два фильма, как серийность и коллекция, как движение от идеи к слюнявому подбородку (безмыслию). Рождение второго брата, эпигона, должно бы увеличивать ценность первого. Появление клонов обогащает оригинал. Клоны суть фундаментальный приём подобия/отражения, амфилада уменьшенных копий. Зеркало же как способ взгляда, на Горгону ли, на испанскую ли инфанту. Редуцирование, выводящиее вперёд, тот формализм, который, заужая, углубляет.

Парадоксально вместо этого: набор столовых приборов из одиннадцати предметов, двенадцатый пока выковывается. Но: долгожданный симулякр оказывается не ссылочным, ничего не цитирует, никому не подражает, а выступает пособием для дислексов, бессловесным пересказом непрочитанной книги. Выхлоп подобия высыпается горсткой пепла. Ноль новизны сообщения. В дорого драпированной зале мы ждём очередную вилку из кузни. Если бы нам подали пластиковую, это было бы смешно. Но не приносят ничего вообще, и только слышно за окном, как сторож лапает кухарку. Но нам и без того известно, что кухарка легка на передок и к тому же не носит исподнего.

От нового Соляриса остаётся жест худосочного сумасшедшего, разговаривающего всегда с самим собой. Мерзкая пустота, которая даже не налипает на пальцах. Солярис покоряет местную киноиндустрию, рождая по воспоминаниям артритных склеротиков гостей, которые никогда не обретут ни единой человечьей черты. Солярис рождает Солярис, который хочется убить и спрятать в вентиляционной шахте, и разговаривать, оживлённо жестикулируя, с самим собой. О том другом Солярисе, каком бы ни было, но земном.

Стыдное

дефлорация паром прошла горячо и жгуче (впервые в бане)

но:

в дороге разглагольствовал: опрощаюсь, о йес, простота и порядок, чистые пруды, застенчивые лица, незамутнённость эмоций, прямота линий, чернота углей, белизна ангелов

далее случилось неприведенное: в турецкой бане, после многих и обильных возлияний, в сплошном пару (да, о простоте — поставим сравнением — словно в молоке), в белых халатах, немолодое тренированное telo из белёсого далека вопрошает — ты меня видишь? Правую часть белого халата, как крыло — выдыхаю я водяную взвесь. Какое-то колыхание тумана, а хуй мой видишь? Кстати, как ты думаешь, здесь есть кто-нибудь ещё?

дальше — о ужас, я, забывая о новых веяниях и идеях, и немало сумяшись с большим энтузиазмом начинаю рассказывать о том, как Бертран Рассел спрашивал Людвига Виттгенштейна, есть ли в этой комнате носорог? По сути я всего лишь пересказываю сцену из фильма Даррека. Валерия встаёт и уходит, Айдар пытается робко приплести теорию вероятности, его ждёт гуманитарное фиаско, наконец я выхожу окунаться в холодный бассейн.

ты был не прав там, в парилке — одеваясь. философ не может говорить, будучи голым. я думаю о дрочащем перед толпой Диогене, говорящем — если бы также поглаживая свой живот, мы могли бы утолить голод. но это мысль нисколько не помогает, потому что — я действительно погорячился в парилке, испортил песню, и мне стыдно и обидно.

БЗД

Это письмо предназначено для тех, кто работает на победу КПРФ на предстоящих 14 декабря 2003 года выборах в Государственную Думу Российской Федерации.

Товарищ! Щ! Рёв! Бомбардировки! Напалм! Вспышка справа:

Верь нам — мы говно. Мы мразные выблядки уёбищных мам, тусклый суходроч газетных полос, хиреющие долдоны бравурных ритмов. Поносные мыслишки всеобщего блага, мы патриоты и радеем за судьбы нашей родины, нам не безразлично, нам не безразлично, мы не безразличны, совесть, ГУМ, честь, горячие как угли, алые, как данко, сладкие, солёные наши слёзы, текущие густо по щербатым щекам, прибавить тесный перегной первой пелёнки — мы рождены.

Во-первых — совесть нации. Во-вторых — нет пестицидам. В-третьих — пенсии детям. В чётвёртых — Кремль. Loop

Потому что мы — народ. Картофельно-морковная блевота, густая жижа испражнений, стылая вонь помойного ведра, здоровая отрыжка просвещённого быдла. И, конечно, Свобода, но не как в Америке, а как везде. Рабы прорастут на щедром компосте. Но голода не будет. Будет инженер в метро разгадывать кроссворд, прикрывая отрыжку газетой. Рыгота изобильного чебурека.

Мы воспрянем и поведём за собой миллионы зелёных комковатых соплей. На нас поскользнутся, а мы потечём дальше. В лужах мокроты заблещут лукавые искорки добрых глаз, сердоболье гнили.

Мы — фурункулёзные нагноения земли, карбункульные нарывы почвы. Суховей семенит наши уши, овечьи катышы — наши братья, мы вместе. Сильная рука сухорукого, ночи длинных ножей, убийство коричневых педерастов. Комья родной почвы высирать по крупинке, усевшись в кружок. Обильно оргазменно дристать, пахнуть луком, с ленцой чистить зубы, запретить аборты. Дарить книги. Мы бурые пятна отстиранного халата, мы хлёсткие клетчатые мухобойки, у нас жёлтые табачные языки.

Мы считаем, что победа будет за нами. Враг не пройдёт (донесло эхо выкрик последного, двадцать восьмого панфиловца с места битвы, где никогда не проезжал танк)

Мы продолжаем поиск сторонников в Москве и регионах. Сегодня нам требуются:
– Журналисты и аналитики для работы в рамках редакции КПРФ.ру, печатных СМИ народно-патриотических сил и по заданиям предвыборного штаба;
– Региональные представители для организации постоянного информационного обмена и участия в исследованиях и акциях партии

Убийственное Танго

Assassination Tango. Ничего убийственного, конечно. Ровно то, что приятно посмотреть субботней ночью — фильм, который каждым кадром обещает, что следующий кадр станет лучше, и никогда не выполняет обещания. Уходишь с просмотра с лёгким сердцем и хорошим настроением, и даже думаешь взять пару классов танго .. когда-нибудь потом.

Роберт Дюваль режиссёр, сценарист, продюсер, главная роль. Бенефис Роберта Дюваля. Сюжет не стоит строчки в уголовной хронике: профессиональный убийца на задании в Аргентине пока ждёт жертву встречает и грезит о танцовщице танго. не танго-кокаин, а “того танго, которое вечно …”

Начинаешь писать об этом фильме — фильм выходит говнищем … Но его приятно смотреть, ибо фильм оказывается вовсе не ячесчким, не претенциозным, а лишь спокойным отдохновением после офисного дня:, красивые женщины, энергичный танец … Запомнилась сцена, когда неспешно начинается танго и потом ноги кажется что двигаются уже в “ускоренной съёмке”, пока камера не захватывает лица зрителей, и становится ясно, что они просто настолько быстро двигаются. Пол в крупную шашку, и по нему скользят пары …

Никакими Карлосом Саурой или Бобом Фоссе не пахнет, нет работы, нет трико — есть наслаждение телом, старым и ещё прочным у Дюваля, молодым и пьянящим у аргентинских танцовщиц. А что, рассуждает Дюваль, будь я моложе — могло бы у нас с тобой что-нибудь быть? У нас и так может что-нибудь быть, welcome to Argentina — отвечает Luciana Pedraza, подруга режиссёра. Семейное дело, но не рождающее никакого сопротивления — 31 год подруге 73-х летнего Дюваля, это даже не превращается в сплетню, это остаётся объявлением.

Фильм не убедителен ни на секунду, кроме вполне натуральных русских районов Бруклина, даже начинается он с Манхэттенского моста с Твинзами на заднем плане. Может в этом секрет очарования — смотришь его, зная, что ты пришёл отдыхать, не раскладывать и не декодировать никакой “текст”, а лишь насладиться нелучшей картинкой, нелучшим астором пьяццолой (какой-то другой похожий композитор) и нелучшим танго. Это отсутсвие перфекционизма (снимая какую-ту сцену в темноте очевидно взяли недостаточно чувствительную плёнку), и то, что всё вполне профессионально, заставляет осблабить строгость пропускных критериев и таким образом насладиться заведомо второсортным фильмом, как продуктом, к которому очевидно не требуется применять никакой анализ, на надо считывать аллюзив и отсылки — всё и без того на виду, straight story. Но не straight story простых людей, простой режиссуры, простой камеры и так далее, где вся эта простота наиграна, имеет за душой тяжелейшую подплёку и требует многоабзацных отступлений, а простоя киноистория, вся слепленная из шаблонов и трафаретов, ходульных приёмов и диалогов б/у.

Можно расслабиться и даже досмотреть сцену “танго 21-го века”, пока по экрану ползут титры …