Абулия кафедральная неба с небрежным зевком обронит твое досье

Мигель Андрадэ Уэрта мне представил Анфису Осинник — охуенная, говорит, баба, стихи, говорит, пишет, по-испански читать умеет, и вообще, говорит, верлибр. Я, конечно, сразу заплакал: ах, Хавроненко Анжелика, сколько лет я тебя не видел, а теперь ты Анфиса Осинник. Поэтессы перерождаются, и из замарашек разом, через ступеньки — шмыг в замухрыжки, и пишут. Да, поэтессы пишут безвольно: Абулия кафедральная неба с небрежным зевком обронит твое досье. О, светлые боги, доколе? Я сидел в своём дому, нос на квинту, вдруг испанцы, мексиканцы, латиняне — налетели, и давай шелестеть — абулия неба, кариес солнца, карбункул синицы, свищ заснеженной избушки, тик Бога, лепра облаков. Ты, Мигель Андрадэ Уэрта, свинячь в апельсинах жухлых, я ж, пожалуй, посижу стульно гордый, голодный, от злости трясясь яро.

Animatrix

Нужно быть проще в своих рефлексиях и рецензиях. А то я сам после не понимаю написанного, и лень вчитываться, дабы восстановить мерцающую структуру намёков и прозрений. Или же стоит разворачивать любую метафору и чётко прорисовывать каждую нить, указывать на всякую аллюзию — тем выхолащивая аллюзив, но всё же не убивая его вполне. Надо рассказывать обо всей игре смыслов Шварцнеггер-Мидас-золото-уши-Нио-лабиринт-сын-бык-сатурналии-Дионис-старый сатир-алкоголизм. Но не надо. Отменяем постройку всяких висячих садов поверх пустынных смыслов, сносим трёхъярусные сюжетные ходы, когда вкрапление опорных слов рождает вовсе иной пласт, на основе которого строится эфемерная башня для самых продвинутых, в которой стоит накрытый столик с самоваром и вареньем, и только никто не взбирается по крутой винтовой лесенке — маленькая зелёная дверца слишком заросла плющём и лианами.

Все афишные тумбы, которых нет, и все заборы, которых тьма, заклеены рекламой какого-то тоника, предлагаемого агентом Смит жаждущим — “хлебни ещё матрицы”. Извольте.

В сабельном бою с завязанными глазами “последнего полёта Осириса” отсечённый и стекающий с плеча рукав и металлический звук сошедшихся клинков неуёмно обрадовали меня и предупредили — здесь рефлексий не будет, здесь будет хорошо, будут мультики. И когда восточная девушка в высоких бикини перебрасывает саблю в другую руку через плечо и шевелит бедром, я думаю, что мне понравится проект и мне нравится героиня . Проект братьев Ваковски “Аниматрикс”, состоящий из коротких рисованных сюжетов в поддан мира Матрицы. Экранизация рассказов журнала Смена, изд. Ваковски и Ваковски, Чикаго, Матрица-6, 1997-2003. Иногда братья Ваковски выступают режиссёрами, иногда продюсерами, иногда не более демиургов общего пространства, отдав и сюжет и производство трудолюбивым японцам.

Бой первого кадра начинается перезвоном лезвий в интерьере, напоминающем внутреннее убранство пагоды, в которой Морфиус объяснял Нео отсутствие необходимости дышать во сне. Если Матрица и Матрица Ку-Клукс-Клан есть пустыня реальности, то Аниматрикс есть сон разума. Или же наоборот — сон разума пастельных мелков Аниматрицы родил чудовище перезагрузки (Matrix Overloaded). Сводя неизвестную задачу к известному решению, перезагруженную матрицу называют матрицей-2, а весь проект — сиквелом. Следуя духу всемирной нумерологии, назовём Animatrix:

Matrix 1 1/2

Смотреть второй фильм без знакомства с Animatrix странно, и слишком многое оказывается упущенным/непонятным в своём происхождении. В первом эпизоде, сексуально стартующем в тренировочном зале и вскрывающем армию механических буров, ведущих подкоп под Сион, показан собственно фрагмент завязки всей последующей обильнобюджетной гиперболы перезагрузки. “История малыша” предшествует реплике второсерийного Нио — “ты сам себя спас, малыш” и странного молодого человека, тянущего тяжеленные тюки вслед аэронавтам. Две части сборника посвящены истории Матрицы “Второй Ренессанс” — всемирная история робототехники в 10 1/2 главах не джулиана барнса, но угол подачи также не вполне конвенционален, хотя и много проще. История матрицы — слега присыпанный нафталином пересказ злодеяний 20-го века, только жертвами неизменно оказываются чапековские роботы. Вьетнамская война и беспощадный выстрел лейтенанта в голову пленного вьетконговца; бульдозеры, спихивающие трупы в гигантские ямы. Образы неизменно заимствуются из общеизвестного пространства массового представления. Постепенно выстраивается несколько нудный, но связный рассказ о длительной битве между машинами и людьми, череда побед и поражений, манера изображения — плакатная. Ренессанс, часть первая, Ренессанс, часть вторая. Однако — нет людей ренессанса, есть роботы просвещения, своим in ratio обращающие людей в батарейки.

Есть детективная история о молодой и азартной Тринити, выполненная в стиле Микки Спиллейна — частный детектив, нанят найти и связаться, вступить в контакт. Увы, умирает — но с сигаретой в зубах и зажигалкой зиппо. И с кожаной троицей с обнажёнными лопатками, вылетающей в окно поезда. В фильме море котов. Детектив советуется с котом — браться за дело или не стоит. Кот бежит на помойку. Коты — мохнатые дежавю, намекают на что-то, что надо бы вспомнить. Вспомнить первую матрицу, где коты — не к добру.

Один из эпизодов — “По ту сторону” — буквальный пикник на обочине, аномалия в заброшенном доме, антигравитация, голубь, вылетающий из вращающегося пера — стандартный набор чудес сталкера. Сталкер Личное, врез, петит: Давно позабытый Станслав Лем внезапно напомнил о себе погружением в темноту Национального Музея Вашингтона, когда, желая подняться в зал аппликаций Матисса, непокорный лифт свёз нас в подвал, где звуки русской истерики заставили насторожиться. Тарковского Сталкер шёл громогласно. Ничего нет — говорили эмансипе мудрецы, нет аномалий, нет чудес, нет ничего. Эмансипе вздыхала. В “По ту сторону” девушка разыскивает кошку, забредшую в зону эффекта. Там можно летать и можно восстанавливать вещи и можно …

Одна из трактовок — сведение фильма к конфликту человека возрождения с человеком средневековым, конфликта целесообразности с предзаданностью и неизменностью. Ratio побеждает, питаясь отныне от артефактов. Поглощение, воспринятое буквально — человечество оказывается во сне ими взращенных чудовищ.

Набор в разных манерах выполненных мультфильмов чётче проявляет стилистические истоки Матрицы перезаряженной, нежели сама она. Не как комментарий к Имени Розы, а как иллюстрация модельера перед показом мод. Аниме оказывается целостнее и подходящее гиперреалистичных полётов в облаках. Аниме не претендует на глянец, а лишь на манго — и распухшая глянцевая матица и есть манго на большом экране. И упрощённость и нивелированность Аниматрикс достигают того, что не смогли сделать спецэффекты и графические станции Солнце — создают эффект достоверности, прочности выстраиваемого континуума. Эклектика манер исполнения (от перламутрового галюциноза Второго Ренессанса до чёрно-белого комикса Детективной истории) предваряет сюжетную шаблонность перезагрузки. Сами же простоватые истории (о чернокожем спортсмене, который пытается сам проснуться и бежит стометровку за 8.8) создают набор мелочей, делающий расказ натуральным. Мелочи берутся как жизнь и из жизни, рассмотренной в качестве незначительного эпизода в программе, как фрагмент, десятиминутный сюжетец. События, выстраиваясь в качестве незначительного эпизода “жизни людей” на фона матрицы, на фоне закадрового геркулеса Нио, кажутся столь незначительными, и столь от того правдивы, что они создают обстановку доверия, чувство жилого пространства. В жизнь как мелочь, как предмет чьего-то антуража невольно всматриваешься с той приязнью, с какой смотрелась пробежка Тринити по крышам в первом эпизоде — не подозревая подвоха, и думая — а не задать ли мне сценаристу хорошего тумака, ведь как он это всё теперь объяснит? Подвох Аниматрицы состоит в том, что в ней как раз все объяснено. Но остаются — мультики, Хрюша и Степашка, и жизнь, и слёзы, и любовь.

Пейте больше матрицы
Будет морда охуенная

P.S. Всё время хочется назвать и написать anti-matrix. Может, предотвращая появление?

похмельное

голова моя не болит

но ноет

в Go-Go баре худенькая кучерявая латинская девочка расталкивала меня, приговаривая — тебе нельзя спать, пока я танцую. А я и не сплю — хотел было схохмить я, но вспомнил о языке и лишь плотоядно облизнулся.

Private Dance?
Спасибо, сыт! — ответил Ваня Солнцев.

Брахиколон–не

у
стал
тал
тол
талдычат шумят мельтешат
ушат
льют
соль
сталь
чай
кричат верещат пищат
стол
шум
трус
муж
вдаль
исчезая тая маяча пряча
сон
стук
куб
брус
ком
горлом затылком теменем
тон
звук
стук
круг

чу!

Никто на знал — а я БЭТМАН, БЭТМАН!

Потом с telo мы пошли в кафе “По-любому”, где, словно два немолодых педераста, украдкой встречающихся за чертой положенной им деревни, заказали себе два наполеона и два кофе. Привычная официантка Наташа положила мне на плечо руку и спросила — да что ж с вам? Но мы обсуждали детали женских очарований, когда бы они могли летать, и поглощали тягучий крем принесённого пирога. Мы говорили о полёте срамных частей валькирий. О зоофилии и эстетике первопоселенцев. Нам не было дела до официантки Наташи

Matrix Reloaded

Мотоцикл, начинённый тринитротолуолом или чем-нибудь не менее гремучим, с большой высоты влетает в полицейский участок и выносит его на свежий воздух. Огонь, говорит мотоцикл, идём со мной. А потом всадник в чёрном латексе запоздало приземляется на землю, кокетливо отставив ногу. И полицейского гермошлемом по голове — еблысь!

Это 1-й сон Нио Андерсона.

Стало смешно ещё раньше, в процессе завлечения на будущие сеансы — нерукотворная красота Арнольда Шварценеггера в вот-вот Терминаторе 3. Нежданное веселье навеяло странные размышления о: природе смеха. Минуя Ферйда, который со своими изысканиями не казался работающим в данной ситуации, я раздумывал о том, отчего же видя грамотный коммерческий нарез, я нимало не прельщаюсь, не испытываю ни грамма вожделения — придти, увидеть, проиграть, а лишь наполняюсь весельем, созерцая лубок. Отчего я не слюнотеку, и отчего предполагалось продюсерами/режиссёрами мне течь жидкостью либидо.

Оттого, что я давно оставил этот язык. Но это объяснение меня не устраивает, ибо отставленный язык не смешит, мне же было хохотливо смотреть. Я мерно раздумывал о том, что мне претит смотреть одну и ту же историю, что расшатанность этой структуры (Терминатор 1-2, good, bad and ugly) недостаточна для рождения необходимых зазоров, которыми можно было бы увлечься (увлекающих зазоров). И я не вполне оставил этот язык, ибо легко понимаю его, но я оставил его в том смысле, что более не рождаю означаемого, зафиксировал все образы и не рефлексирую над ними. Тогда, возможно меня смешит моё принятие получаемого текста, я, не будучи в силах избавиться от рефлексии, выношу свою рефлексию за скобки и смеюсь, наблюдая за собственной предзаданной интерпретацией проецируемых на экран мультимедийных штампов. Я шекспировски смеюсь, конечно же, над собственной глупостью.

Ещё я оглядываюсь по сторонам в поисках других насмешников, но не нахожу их, все угрюмо смотрят на Арнольда, заряжающего помповое ружьё, Арнольда-моралиста, сражающего с беспринципностью и распущенностью новых гибких машин, прихотью маскулинного ретроградства облечённых в очаровательную блондинку. Или, скажем, по соображениям разума (of reason). Ибо такой облик несомненно прагматически более успешен, нежели архаичный байкер в очках с гаражной распродажи “Мы Любим 80-е!”

Соображения разума, причины возвращают меня к моему беспричинному веселью — к разнице между ожидаемой интерпретируемостью и заданностью трактовки, к удивлению самим собой, переставшим преобразовывать кич в золото. Я смеялся оттого, что воплощённая сказка о голом короле, когда вся свита и вся королевская конница и вся королевская рать и все зеваки знают не только, что король голый, но и что сейчас выйдет обличительный мальчик, смешна. Но я недооценил силу искусства, продуманность дизайна и забывчивость публики. Засмеявшись, я только и стал мальчиком, разрушающим общую сказку.


Пошли зелёные цифры. И это было несколько чересчур, слишком — с первых кадров изобилие перезрелости, эмблематика переспевшей матрицы, перегруженной самой собой, растекающейся под весом собственной эстетики, стремящейся вырваться наружу и запертой в лопающихся клетках сочных кадров. Сперва дальнейший видеоряд вызывал улыбку — кормление младенца многоопытной грудью профессиональной кормилицы. Лыбился я до поры понимания того, что младенцу действительно досталась несвежая сися, но только пока длиться игра в крошку-зрителя и голливудскую кормилицу братьев Кастора и Поллукса.

Я не могу вспомнить название фильма, но мы однажды долго обсуждали с друзьями, какой же это говённый фильм. Пока Окси не заметила, что мы уже два часа разговариваем о говённости фильма, и тема вовсе не близка к завершению, — возможно нам стоить пересмотреть оценку. Речь шла о Широкозакрытых глазах Кубрика. Кстати, сцена с проходом меж сатурнального маскарада мне чем-то напомнила неясный в своём посыле любовной эпизод Троицы с Нио, но не янтарными тонами съёмки, и не перверсивностью (у кубрика вольноотпущенная отсылка к Калигуле, у Ваковски к кроненберговской “аварии”), а а-сексуальностью происходящего, довлатом эстетики (аккуратно закупоренные металлическими кружками многочисленные дыры на теле) над семантикой.

С одной стороны, в этом фильме нет истории. Это набор повествовательных предложений, которые внешне ничем не соединены, и общий сюжет едва прощупывается. Это по сути экспозиция, рекогносцировка разведчика перед боем. Тихотворение совсем уже не тягло. Словно провели опрос среди поклонников матрицы с вопросником вида — что вам понравилось в Матрице в первую очередь? что во вторую? Что бы вы поставили на третье место? И, согласно результатам статистического анализа, скомпоновали фильм — 75% зрителей первой Матрицы понравились драки. Читатель ждёт уж слова роза? Так на, подавись. Философская подоплёка и то, как вообще это круто, что всё не на самом деле — 25% опрошенных. Добавляем монологи — и вот ужас, летящий на крыльях ночи, пафосный, насквозь ходульный Главный Архитектор Матрицы несёт полную околесицу десять минут (или столько кажется, что он её несёт, номенклатурный пиджак без тени величия). И вот оракул выдаёт на гора глупые сентенции с очарованием, присущим покойной уже Глории Фостер. Происходящее предстаёт несусветной чушью, если не думать о боевике как одновременно о первой серии Звёздных войн (метафора), вводящей зрителя в курс дела и представляющей усилия демиургов по конструированию дивного нового мира.

Однако, не надо забывать, что нас дурят. Ложки не существует наравне с телефонной трубкой. Вселенной, тщательно выстраиваемого весь фильм, не существует. Она распадается на клочки цветастых открыток и страшно заглянуть в пустоту — герои, когда не сражаются, преимущественно молчаливы. Вселенные инкапсулированы одна в другую, и из одной матрицы можно проснуться только в другой матрице, здравствуйте, друг и наставник моей юности, Филип Дик.

Отказ от наррации, фрагментарность, скомканность и вопиющая неубедительность мизансцен слишком заметны. Выступление Морфиуса перед вернувшимися в дикое состояние обитателями технограда Сиона карикатурно, но гиперболизировано карикатурно, его речь даже не претендует на пародию, ибо не несёт и тени убедительности приёма. Речь, после которой в провинциальном театре в актёришку полетели бы помидоры, зажигает беснующуюся оргию, где подчёркнуто выступает телесность и здоровость, возврат к истокам, чёрные сиськи, белые пятки. Причинно-следственные связи рассыпаются всё время показа: необъяснимо мутировавший агент Смит становится не столько вирусом, сколько штаммом агента, только и способным к репликации, но действенно безвредным. Страшные и ужасные агенты сражаются на равных с любым из команды корабля Навуходоносор, никто никуда не бежит, как было предписано ранее.

Кадр всё время перенасыщен. В нём слишком много глянца, и глянец этот слишком знаком. Показывается: сальто-мортале вампиров на балюстраде, драка на мечах, долгие наблюдения за метущимися руками. Просмотр фильма становится пролистыванием модного журнала в ожидании интересной статьи. Но в глянце встречаются крошечные заметки сомнительной ценности, хотя и небезынтересные, а дальше снова реклама очков Ray Ban. После скупых смыслогенных реплик Нио начинается пустопорожнее китайское гостеприимство изукрашенных золотом драпировок. На фоне бесконечного несносного приторного барокко проскальзывают словно небрежные, неаккуратные сцены, короткие и поверхностные. Нио падает наземь, остановив ладонью щупальца электронных уёбищ в том, что мы до сей поры полагали настоящим миром. Безо всякого пафоса, без крупных мучительных кадров. Вместо батальной панорамы, а-ля Две Твердыни, битву за Сион не показывают вовсе, хотя глядя на беснующуюся толпу с факелами, я предположил, что компьютерные модели взяты именно оттуда. Под конец фильма события рассыпаются на груду осколков, словно пред нашими глазами бьётся сверкающая колба термоса.

В перезаряженной Матрице, построенной мозаично и без надежды на убедительность, остаются швы — места склейки, не стыкующиеся, не подогнанные, с рваными краями. Братья Ваковски, помимо заслуживающего уважения приёма — описываемое описать средствами описываемого, помимо этой рекурсии, используют ещё одно новшество, которое с большой натяжкой можно было бы назвать сюжетным. Отказавшись от рассказа истории, составив всю композицию из приятных глазу фрагментов, они вместо мерного рассказа представляют его конспект. История по сути есть, но она замещается кратким содержанием на месте развёрнутого повествования. Пространство между разрывами заполняет бестолковый блестящий стеклярус.

Нио, когда взлетает в воздух, не поджимает копперфильдски ножку, но забавляет себя и оператора тем, что закручивает облака в спираль. Его плащ развивается, и он выхватывает из огня полыхающего грузовика Кэрреловского кролика-ключника и Морфиуса. В некоторых местах лубок доходит до уровня смешного для зала, тогда публика вскидывается и веселится. Но сообщение серии — нет ничего, что было бы реально, читает с явным трудом, ругает фильм, не видя себя оболваненной — ругает фильм, ругая себя. В фильме обострена до предела роль зрителя, его реакция — публика играет главную роль, и конспективность изложения позволяет переложить домысел на плечи получателя сообщения. Оказавшись перед стрекозиным взглядом, в каждой фасетке которого отражается часть зрелищ, которыми нас потчует массовое и “элитное” кино, и отчётливо видя место разрыва, остаётся либо признаться себе в том, что ужасные клише — ужасны, что сказка о Бэтмене гротескна и нелепа, что существующая индустрия наслаждения образом мелка и неубедительна, либо не признать фильм целиком, не разглядев за деревьями лес.

Wake up, Neo ...
The Matrix has you

скорый поезд Новороссийск-Новороссийск

берём машину, скажем Subaru Impeza WRX из недорогих и доступных, или Ford Mustang, или Pontiac FireBird с РУЧНОЙ КОРБКОЙ ПЕРЕДАЧ.

Едем от угла 100-й улицы и Широкой до Хаустон и авеню Д в будний день в час пик. При этом ПРАВОЙ рукой дрочим.

Кто доедет первым и не разобьёт ся, получает почётное право кончить.

Кто сможет кончить, получает золотой значок “настоящий мужчина” и сертификат, удостоверяющий детей настоящего мужчины в том, что они могут покупать спиртное в магазинах до достижения 21 года, заниматься сексом без презервативов и перевозить через границу столько наркотиков, сколько в силах унести на себе.

Понятия спяшей лощины

спящие более пяти часов в сутки должны делиться

а то нехорошо получается. не по-человечески. не по-людски как-то. неважно выходит иначе. да, не дело.

аккуратный общак сейчас соорудим, и какая крыса потянет сон без спроса, сразу наркоз и лабиринт, и проводки в лобные доли, и бессонница, пока, падла, не поймёт, кому сколько спать можно

излишки сна у населения изымать для нужд революционно невысыпающихся, на афишных тумбах расклеить прокламации — Помни! Час твоего сна может спасти жизнь 86 пассажиров!

кто сдал больше трёх часов сна, тому мороженое и отгул.

кто сообщит о глумлении над подушкой, тому два часа сна премия. виновный восемь дней кряду, с трёхкратной отлучкой в туалет, шьёт наволочки. игла, нить, напёрстка не давать. глумлением считается любое проявление неуважения к орудию производства снов

сон — наше богатство и сон всему голова и береги сон от пожара и смолоду и умри. умри, но не дай сна без любви. умри, сука

Льняно

бегучи поперёд дымночёрного локомотива, клацая челюстьми — стук-стук, просвистывая локтями вдоль тулова, выбрасывая вперёд и высоко колени, запрокинув буйногривую голову, распахноорло ртом: ааааааааааааааааааааааааа!

и льняная рубашка с коротким рукавом натекает прочностью задела в проскваженности бега и ветродуя в подмышка и вымытости влаги и иглости рук встопорщившихся гусекожих пупыр-пупыр. Повторы рубашкиных прорех, крестостность волокн, лакомая кожа в пронизах дырей, дышать! обдувая

и ночи зря в темень, длю бег, гибло дыша в запыхе: угр-угр, хр-хр. Присвист ни то в трахеи, ни то в бронхах — ию. Позади, погрюкивая и поклацивая, тарахтит неуёмный подгоняла, проницает сквозь спиннобезмозглость прожекторно, жжёт, нанизывает на твёрдолобую жердь попереднего фонаря.

кто истопник его, кто углечерпий, кто поддаёт кокс в искрящую пазуху — какой опалённый бронзовощёкий мускул, какой меднокованный сатир, по пояс в отблесках, прикрывая чёрные волосатые копыта брезентовыми штанами, швыряет за горстью горсть? Всполохи хлопают по потолку и стенам, из темени языков составлен погонщик и фуражист — чёрен тонзурой и эспаньолкой.

лён, ворот, складка на спине, обнажённый торс, бандаж — бессильная конструкция, не предназначенная ни для мысли, ни для прочтения. соблазн письма в мороке повествования ни о чём. То ли дело — лён, который мягок, облегающ.