Плавательный бассейн

в правильных бассейнах плавают всяко ален делоны с джейн биркин. в неправильные франсуа озон напускает реминисценции, прикрывает их феллиневской клеёнкой и запускает под неё вишнёвый матрас хичхока.

The Swimming Pool — их, конечно, несколько. Один из, шестьдесят восьмого года выпуска, будет проецируем воскресным вечером (Walter Reade Theater). С вышеупомянутыми Ален Делоном, Джейн Биркин, Морисом Роне. С чередой предательств и прочих картонных страстей, милых мещанских глупостей, напыщенно выдаваемых за страсти души. После тихой сытности картинки от infant terrible французской синематеки хочется вернуться в яркое солнце обособленного дома предтечей (реж. Жак Дэре), в герметичное пространство квадратной интриги, в легконогий запах осеннего адьюлтера, в закрытые полосатые купальники (они были и у Озона).

После книжного, рефлексирующего над каждым клише и строящего из них своё кино Озона, хочется оглянуться (оглянуться не просто: оглянуться посмотреть не оглянулась ли она, чтоб посмотреть, не оглянулся ли я) на ситуацию, в которой клише конечно не работали (они никогда не работают, от рождения), но ещё не предполагали стать иммитацией знака, механическим повтором означающего. Кино наивное, но не предполагавшееся таким быть своими создателями, даже — почитаемое за тонкую психологическую драму, возможно послужит продолжением холодной воде засыпанного золотыми листьями бассейна хронологически второго фильма.

Бананза

Второй раз на неделе выигрываю в лотерею пять миллионов долларов. Что-то дохуя. Главное условие получения денег — неразглашение их существования. Это я и сам знаю — никому, как могила, ебануться же мозгами — на каждый кон мне целокупно улыбается ебанистическая удача, а прочим — хуй на рыло. Везунчик. Спросит меня налоговая полиция — гражданин корейко, по нашим сведениям вам поступили на счёт пять миллионов. На какой счёт — удивлюсь я? С кем вы сейчас разговаривали — продолжу гнуть линию восточного коварства я. Не поступало — отрежу я под конец своё лишнее ухо. Я, пятимиллионер.

Первые пять миллионов, я, впрочем, уже проебал, случайно удалив электронное письмо и не став его позднее вынимать из мусорной корзины наравне с недоеденным бананом, огрызком пиццы и засохшим кетчупом. Не стану мараться — я ещё себе выиграю, думал я. Так и полыхнуло в мозгу — выиграю ещё! И вот повторные пять миллионов терпеливо ждут моего участия в их растрате.

В Лондоне мне выделили агента с которым я обязан конфиденциально стакнуться, у агента есть сателлитовый телефон (в пику прочему плебсу, гуляющему по улицам с сотовыми, как поцы на утреннике). Связь с агентом через спутник, вот что. Алё, агент? Ричард? С вами говорит резидент за номером 1416-4612-750, счастливый номер 31-17-8-28-55, тотализатор класса “А”. Да, я насчёт денег … Что? Плохо слышно, помехи на линии, меня пасут, включаем дискремблер. Сумма пустяковая, но я последнее время поиздержался. Пять миллионов, все пойдут на развитие агентурной сети секретной службы её королевского величества.

Связываться надо срочно, дело отлагательств не терпит. Пролопухаешься — поздняк метаться. Если мне не слишком нужны их сомнительные деньги, намекает письмоводитель, то он и сам не прочь прикарманить, благо ему известны и номер моего дела, и все пароли, явки, адреса …

Сразу оформлена сумма отката — 1.1 млн на нужды престарелых шпионов. Престарелые шпионы вполне обеспечены и живут безбедно, но вот гэджеты … Да, геджэты нынче дороги. Приходится выкручиваться, заимообразно просить денег у победителей международных розыгрышей. Очень хочется такие очки, чтобы нижнее бельё молодой сиделки стало наконец явным. Я прекрасно понимаю стариков, и, будь у меня такие окуляры, мигом пожертвовал бы их в дом престарелых шпионов.

Потому что хорошим людям воздаётся за их благочестие ещё при жизни, а плохие сдохнут первыми и будут гореть в аду. Оттого выиграть может только тот, кто никогда не играл, ибо выигрыш есть благо, а игра — зло.

P.S. Вторые пять миллионов я тоже проебал, ибо разгласи конфиденциальную информацию. Может меня теперь вообще из винтовки с оптическим прицелом застрелят …

Бегемототартар

Что у меня, своих бегемотиков нет, чтобы мне в зоосад ходить? Да их полно, кукуздов бранкузи — золотых, сияющих клыков. Их тьма. Они шустрогоны. О, как они чувствительны и быстры!

Бывает, семнадцать-восемнадцать сияющих клыков соберутся в кружок и давай тараторить, кряхтеть и стукаться друг о друга, высекая искры. Такой дождь всполохов льётся тогда на алчущих зрелищ туртуристов, что их бликующие фотокамеры кажутся бледнее манишек. Нашинкованные увиденным туртуры катапультируются в Лодзь и Хельм, где всяким поперечным трезвонят о чудесных прирученных зверях, кожаных крагах дрессировщиков и жёлтом блеске животных в павильоне подле центра Жоржа Пампиду.

Оплывшие капли застывшей корки пикируют на земь и пытаются втиснуть ся в прошлые норы, позабыв о железистых боках раструбов и рыхлой непригодности эрозированных дыр. Их полно, грузно шмякающихся. В линьку они тускло ёжаться, ожидая новизны кожной окалины. Пока металл переливчив и ртутен на ощупь, он ещё сколько-то игрив, но позже становится снарядокапсульным жупелом — страшен, серен, боев. Боев не констрикторски, а маршево-наперевес.

Кормить их можно через воронку или сыпать снедь с большой высоты (верхатурой два-три исполинских кукузда), тогда они подпрыгиваю ввысь и неуклюже хлюпаются в прохладительную лужу, студя всё лишнее торсу до немоты и отпада. Отпад приближает желанную ракетную каплевидность, распаляя в бегемотиках похоть.

***

Один бегемотик узрел смышлёную кукузду, и от робости застыл.

***

Друг другого бегемотика проникновенно убеждал кукуздов остановить войну с Бейконостасом. Стул — трон, рявкнули именитые бегемотские, и мотские стали бего, а война капала с мартенов, выжигая в полу абортарий и дрыгая цеплючей уключиной под носом новорожденных ядр. Война — неядро! — вышли скандиравы на улицы Сток, оставшего внезапно без гольма и ся с требованием отыскать прародину чечевичной похлёбки автора.

***

два ярких бегемотика ударились лбами о друга друг и склеились навсегда

***

тусклые кукузды мстят бранкузи за скупость

Как я провёл день

The ocean doesn’t want me today
But I’ll be back tomorrow to play

Большой (просилось по-первой слово огромный, но было выставлено, как чрезмерное, излишне громоздкое и перегружающее объект объёмом) испанский мужчина чинно шагает вдоль кромки прибоя по пляжу с початой литровой бутылкой рома Баккарди и стопкой пластиковых стаканчиков. Всем встречаемым на берегу латинообразным людям предлагается составить ему собутылье. Латинские люди отказываются, быстро обводя взглядом гомонящую ватагу окружающих их ребятишек. Над пляжем летит самолёт, таща за собой рекламный плакат рома Капитан Морган. Человек грузно ступает дальше, на его лопатках крупно вытатуированы крылья.

Внезапно в тёмных шляпах с лихо подвёрнутыми полями, в тёмных брюках по берегу проходят три перуанских музыканта с гитарой, барабанчиком и бубном, очень серьёзные. Вспоминаются русские девочки в переходах, немо таращащиеся на чудеса заморских менестрелей, дудящих на флейтах пана и тренькающих на банджо, однако местные фольклористы существенно крупнее, почти в человеческий рост.

Следом в зелено-белых майках за номерами семь и пять следуют низкорослые волосатые футболисты, на их шортах красным написано — Перу. Надо бы забрать у предшествующих странников гитару и отдать футболистам — пусть бренчат своё нехитрое футбольное та-та та-та-та та-та-та-та та-та. Футболитсы обильно кучерявы.

Винтокрылая этажерка тарахтит над водой, таща следом сменяющиеся хоругви консюмеризма. Пилот вероятно перегревается от монотонности пролётов над разномастной береговой толпой и под конец трепещет обращённым к океану прапором пива Будвайзер. Дельфины, касатки, медузы тянутся следом, булькая стройно и хрипло — вазза!

Футболистов становится больше, четверо худощавых мускулистых русских, стоя по щиколотку в воде, пасуют мяч друг другу, временам выкидывая коленца (verbatium). Их коротконогие устойчивые подруги охотно дёргаются в спазме ударить по белому юркому шарику. С носка поднять на колено, с колена на плечо, голова, грудь, колено, сильный удар пыром — песочный замок маленькой девочки с жёлтым ведёрком становится небольшим оплывшим бугорком, девочка без возражений начинает новую постройку.

Самолёт напоминает культпросвет двадцатых, когда над охуевающими деревнями пускали такие же бипланные четырёхкрылые уёбища с притороченным к хвосту кумачовым плакатом “Бога нет!”

На пляж приходят узбек с товарищем, подходят близко к воде, товарищ собирается купаться. Узбек кричит ему вслед: только быстро, а то потеряемся, да! Потом снимает с себя джинсы, громко сетует: никто не говорит по-русски, а! сворачивается калачиком, и, подложив джинсы под голову, засыпает.

Здоровая жовиальная тётища в чёрном тюрбане и закрытом купальнике в продольную полоску проходит мимо в обнимку с худосочным сыном. Она настолько полна энергией, что я решаю искупаться.

Просыпается узбек и довольно правильно затягивает лашате ми кантаре.

Сильно тянет марихуаной. Я не вижу, откуда доносится запах, но через пару минут начинает казаться, что отовсюду.

Время, отведённое на чтение, почти без остатка истрачено на рассматривание тел и дел тел.

Малыши передо мной закапали другого малыша, поменьше, так, что торчит лишь его чёрная бритая голова. Орава потеряла к нему интерес и роет яму в пару футах от головы, голова молчит.

Пышно отряхиваясь, жовиальная женщина выходит из воды и направляется к лежбищу. Вдруг видит закопанного малыша, сверкает зубами, проводит рукой себе по горлу, бежит куда-то и возвращается с сыном под руку, показывая глазами на смешнющую картину.

Я встаю с привезённого брезентового кресла и иду в воду.

естество

у меня есть талон на скидку в китайском буфете

есть фотокарточка собственная из парижского метро (не хватило двух выкованных евро, а так бы я сделал шестнадцать крошечных морд, но было только два кругляшка, и пришлось сделать одну побольше, любуясь собой в зеркало)

есть солнце, небольно колющее меня в глаз сквозь неплотные жалюзи и есть неплотные жалюзи, сквозь которые есть солнце, которое я упорно набираю как слонце и тут же правлю его докучливую неуклюжую слоновость

есть пироматериалы в кладовке, есть сегодняшний салют (несмотря на будущность (полыхнёт вечером), неизбежность его фейерверков позволяет говорить об обладании им уже сейчас)

есть оранжевая куртка

есть загаженный пляж

есть курага

есть четыре видеокассеты, которые нет где посмотреть, в серебряных чехлах с амбразурами для этикетки на самой кассете

ещё у меня есть загнутые ножницы для обрезания ногтей

и беспроводной телефон IBM на коробке которого было когда-то (коробки больше нет) написано, что аббревиатура IBM не имеет никакого отношения к IBM и который теперь молчит, ибо линия к нему не питается голосами

есть крем с разлапистым листком анаши на крышке, предохраняющий губы от растрескивания, если его на них намазать, и содержащий посконное масло, но нет пеньки, из который хотелось бы свить гамак, натянутый между двух осин, и продавленный моим грузным ленивым телом, читающим медленную дребедень, но есть прозрачная мазь, от которой блестят губы и которую приятно вынуть на людях (плоская железная коробочка с салатовым пятипалым знаком, подразумевающим запретность происходящего)

есть спички, набранные во всевозможных местах, в которых теперь нельзя курить, разбросанные по всей квартире, торчащие бумажной гребёнкой серными головками кверху

есть теплый воздух

есть лень (лелей в себе свой цветок недеяния)

у меня есть три-четрые початые бутылки вина, закупоренные и выстоявшиеся

и есть тяжёлый халат, в котором я выхожу на балкон курить

и есть недовольство и вопрос мотивировки написанным и написанного

есть много работы, которую делать невозможно, ибо не хочется

есть Dunkin Donuts, в котором есть круасаны с ветчиной по бросовым ценам

есть книга об искусстве

есть книга о литературном процессе

есть (где-то) картонные ящики, в которые уложатся книги, которые есть у меня

есть острый зазубренный нож, самозатачивающийся, Золингер (с гордостью)

есть персики в полиэтиленовых кульках, лежащие в холодильнике с прошлой поездки на пляж и не знающие, что я не люблю их, глупых и круглых

есть удивление хаотической инвентаризацией, вовсе не создающей (как то было задумано автором) ощущения переполняющего изобилия, а скорее сужающей общую картину, причём видимая непоследовательность выбора предметов подчёркивает беспорядок и скомканность описываемого мирка

есть ночь и отгремевший уже салют, фотографию которого я только что видел на новстном сайте

есть голод, который не утолить персиками, и есть машина, которая зелена и приземиста, и есть вдалеке тёплые круасаны с омерзительным кофе, и есть мысль о движении, как о тщете

т.е. есть почти всё