Оргазменный паводок

Отправившись в путешествие, я не ем треску, на тресковый мыс, где и нет трески. Оттого (милионный раз оправдания) я не слишком коммуникабелен и доступен.

Нарушая неангажированность неежедневника, выпалю анонс меня с antinoyдиочудищем, беседующих. Не то, чтобы разговор шёл на подсознании, но на подсознании он шёл тоже, переваливаясь. Мы шутиили и грубили, в параллель пиша и хихикая. Возможно, текст сопуствующих эпистол будет нелишен. Возможно, позже. Пока же, ввиду тесных связей результата местом записи, позволю не вполне для себя сослать

http://www.russ.ru/krug/20030829_it.html

Я никак не могу вспомнить, кто написал Приспущенный оргазм столетья.

Мой ласковый и нежный зверь

Вернулся домой пьянющий, укуренный — а там ты, моя добрая скотина Интернет. Беспокойная юркая зверушка, подмигивающий хохотун, похотливый жуир, кокетливый гуимплен. Твоя распущенная улыбка , твоя беспардонная реплика — ну, вот ты и дома, дорогой. И улыбка эта никогда не сходит. Услужливая податливость стража, на ночь уходящего к мякгой жене.

Интерент стал моим неопалимым хомячком. Его нельзя убить, он пронырлив и вертляв, он у меня в телефоне, в электрической сети, в названии магазинов. Я кормлю его орехами и мухами.

Если сбросить нейтронную бомбу, интернет буде по-прежнему генерировать новости из мира живых.

Съел калорийный батончик толчёных орехов, углеродов в нём тьма.

Кому не написал — напишу, вот только: обживётся зверёк на новом месте, станет мигать лампочками в ответ на ласковое “Иня”, тогда да, тогда можно будет говорить, что у меня дома свой интерент. А пока надо ждать, затаясь, ни то сбежит и поминай как звали. А звали его — интернет.

Скука (прагматика чтения)

Всякая книга представляется мне избыточной — нет никакого желания дочитывать её до конца. Начала вполне достаточно.

Возможно это от ориентации на стиль и от безразличия к сюжету. Если уж зачин протух, то финал будет и вовсе и зловонен.

Или: если не подпал бреду авторства с первых страниц, то точно не подпадёшь позже — не завораживает

Или: если и подпал, то далее самость разрывает путы чужого навязанного галлюциноза, и, разорвав, закрываешь на полуслове — всё, отпустило.

В шахматы я не люблю играть, поэтому.

Чёрен вовне

Наступает ночь, зовёт и манит, чувства новые тая

Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою

Видел я: тёмные силуэты домов, стрекочущий над ними вертолёт, шарящий понизу лучом прожектора.
Слышал: звуки выстрелов и чьи-то протяжные крики на а, о и у.
Зяб в холодной воде и не мог плыть из-за растяжения плеча. Плескался у берега, на мелководье.
В туннеле хотел, чтобы фары оставались выключенными надолго — во мраке ехать, бескомпромиссно, по бликующим отражениям катафотов.
Оранжевую надкусанную луну — видел тоже, и мягкий шелест прибоя (слышал), и неожиданные летучие качели (порванный протектор на цепях (качался)), и дым затяжек (вдыхал)

Какая-то сплошь пастораль. Буколическое письмо и Кларисса Гарлоу (Ловелас по мужу). Пастушку, конечно, рыцарь выебет, но после заберёт в высокий замок, и там опять выебет, а потом и свадьба.

Ночь — это цитата предшествующей ночи. Формальная цитата (ночь=ночь), контекстуально всегда становящаяся парафразом. Всегда была прежняя ночь, а когда встали города и электричество, то шторы стали ночь. И стали ночь жалюзи, и тихие бра стали детские звёзды и луны. Электричество вкралось в ночь, выкрав тьму — теперь скрыть веки от уличных фонарей, от фар. Клаксоны стали филинами, шуршащий мусор — ежами в погоне мышей. Пещера обернулась кондиционером. Ночь, мутируя, была всегда — до бегучих электронов была ночь полосатых колпаков с тусклой свечкой (крадучись в опочивальню милой гостьи). Хотя с точки зрения вольфрамовой спирали — до неё была сплошная ночь.

В ночном ресторане на дизель-генераторе нельзя заказывать эспрессо — наёбывается дизель-генератор.

С днём рождения, школяр

antinoy, happy birthday to U, happy birthday, dear antinoy, happy birthday to U.

Стародавне я писал, посвещая:

Родившийся этим днём, ты незабвенен.
Им будь.
Спи ночтью, бди днём:
Ты воплощён
Кем нибудь

Взвей. Вымпелуй. Крылышкуя золотописьмом. Ушлея и виясь — пялься в дали, в горизонтные хромы заката-восхода, и сам — распростёргивай, чаруй, трепеща в парении. Зажигай спичку об подошву, кури табак, гуляй в парке, пей горечь тубероз. Настаивай на своём, закапывай нос, качай железо. Шалея, шевели шлеёй просторного халата, на солнце жмурься, а расшалившись — прыгни, растопырив, укуси. Смелее, пей из лейки юшку, хлюпай и синими черилами пиши я днерожденен, днерождён, днерожден, мной наковальней острить гвозди, мной гнуть несломленно, мной обезвоженным стать сталью и стать возглас

С днём рождения, брат

Фарс

Прошлая поездка была ознаменована Славиным анекдотом, в этот раз Аркадий Трофимович Драгомощенко порадовал следующим:

Пьеро выходит на сцену, неся на руках Мальвину:
(трагическим голосом) Мальвина пропала …
(галёрка) Да она же у тебя на руках!
(всхлипывая) Но как пахнет …

Москва — как много

В такси внезапно водитель говорит: а кому модный анекдот? Пияная интеллигенция с фрикативным г недоумённо переглядывается от нежданного кунштюка, любопытство перевешивает:

Составить предложение с идиомой “родился в рубашке”.
Вовочка: — У меня кот в рубашке родился.
Почему?
Я вчера съел шесть таблеток виагры, а его дома не было.

Встреча друзей

Напился с extelo, заснул в метро и проехал свою остановку. Хотел составить краткий конспект обсуждённых тем, но утром всё выветрилось сразу после чистки зубов. Что-то, впрочем, смутно задержалось.

Пока я нёс на третий этаж кресло, звонил Ден, которого я не признал, шамкал и бормотал, на автоответчике расслышалось — мама, я дома, номер не определился. Это уже слишком, думал я, хотя бы папа — и в гендерном расстройстве никому не перезвонил.

Основная тема, впрочем, была — память, её непостоянство. Попробую написать позднее отчётливее — развить/сформулировать идеи “памяти воды” и “экстерриторизации памяти”. Моя временная потеря памяти при уходе в сон, в иное состояние кажется иллюстрацией разговора — память оказывается вещью болезненно хрупкой, легко отнимаемой и летучей.

Ещё вроде были Луман и Хабермас (я говорил, что Луман нечитабелен, а Хабермас, кажется, делит людей на плохих и хороших, второе утверждение казалось соблазнительным, но, увы, сослагательным), Мимесис (Аербаховский) и Джемисон (непонятная транслитерация, если он Jameson, то должен быть Джеймсон), физика и метафизика (вселенная размером с апельсин, кварки и глюоны, эмпирически непроверяемые постулаты, теорема неполноты Гёделя, проекция трансцендентальных структур из квантовой физики в социологию), Москва (Москва) и Нью-Йорк. Решили, что надо подождать ещё чуток — и потом сразу ехать, и разбредаться в МГУ по кафедрам, и вечерами выпивать в пустых аудиториях.

Бесстрашие перед возможностью неверного прочтения текста даст волю к воплощению.

Под дождём шли по улицам, курили папиросы, перепрыгивали через лужи.