Молюсь я ради счастья …

Негодны, недостойны
Все жертвы и молитвы,
Которые приносят
Душе Быка те люди,
Что почитают дэвов,
Пролитием напрасным
Что проливают кровь.
Те бешеные дэвы
И люди, что их чтут,
Когда к огню приносят
Растенье, что зовется
Хапараси, и ветви
Растения намадка.
Те бешеные дэвы
И люди, что их чтут,
Напрасно наклоняются
И поясницу гнут,
Протягивая руки,
Ладонями трясут;
Те бешеные дэвы
И люди, что их чтут,
Зря слушают ушами,
Ворочают глазами.

Мы и они — на пороге революции

они эксплуататоры
символического капитала, с которым лишь аффилиируются, но не владеют
в чём и состоит эксплуатация — в неспособности агентов выполнить символический договор
их отговорка всегда состоит в отсутствии эксплицитно сформулированного договора
таким образом, следуя неким _представлениям_, заключается символическая сделка, в которой исполняющая сторона берётся за исполнение за заведомо и очевидно заниженную несимволическую плату, а агенты нагнетают двусмысленную ситуацию _подразумевания_
важно различать конвенции и представления
представления возникают между лишь агентами силовых отношений, но не между агентами власти
подразумевания же есть поле, состоящее из напряжений между агентами силовых отношений. Пребывание в этом поле создаёт иллюзию властности заключаемого договора
в процессе такого обмена может произойти зарождение и признание нового символического капитала. Такой капитал, будучи признанным властными структурами, делает эксплуататоров символического капитала, с которым они изначально были лишь аффилиированы, его полноправными носителями. Тогда агенты могут вернуть подразумевавшуюся изначально символическую плату эксплуатируемому. При таком процессе важно учитывать время создания, приращения и обращения символического капитала.
перейдя на уровень историзированной субъективности, мы _верим_ в функциональную исправность внешних агентов и _не верим_ действующим внешним агентам
каждый раз тертулиановски (или же лаканически) подпадая тезису “верую, ибо нелепо”
более того, подобная иррациональная установка только и позволяет создавать _новый_ символический капитал
вера в данном случае становится объектом рассмотрения — уже не в кантианском рациональном дискурсе, а в терминах отношений
то есть мы рассматриваем веру как реляцию, одновременно фундирующую дискурс и как механизм, позволяющий его расширение
у меня к вам всё!

я старался, дай коржик, а?

Кулинарная книга жизни

Вспоминая актуальные практики кулинарных полей своей мамы, я насчитываю лишь две поваренные книги, обе попавшие к ней достаточно случайно — одна была подарена неприметной сослуживицей, другая досталась в наследство от уже её мамы, т.е. моей бабушки. Книги эти были, прямо скажем, нулевой референтноспособности — одна была немецкой, с красивыми глянцевыми картинками и задумчивыми указаниями — варить до готовности, другая представляла собой рассыпающуюся рухлядь в обложке пожухлого коленкора и требовала давно несуществующих ингридиентов. И даже они раскрывались раз в год разве что для смеху.

Сегодня вкус пищи стёрся из моей памяти и я не могу компаративистски анализировать вкусовые качества былой готовки, но ел я не без удовольствия. Помню, однажды вечером, были приготовлены шоколадные шарики — какой-то вредоносный жирный крем, замороженный в морозильнике и обваленный в тёртом шоколаде. Я жадно заглатывал их, читая ещё журнальных, но уже вручную переплетённых Жидов города Питера. Помню вкусные отбивные в кляре, драники, жаренную морскую капусту. По сей день я не знаю их рецепта, и ничуть не стыжусь. Отсутствие вины за собственное незнание удивляет меня, будоражит и не даёт покоя. Напротив, я по сей день виню свою маму за то, что когда я на перемене ел коржик, она никогда не говорила мне о необходимости обуздания аффекта, хотя я был мал, а она уже читала Спинозу.

Что позволяло моей маме готовить? Отчего она, ныне завкафедрой ни то культурологии, ни то и вовсе философии, не хранила, и, на моей памяти, никогда не упоминала труды Авиценны, просвещённые питанию? Я вовсе не уверен, что она вообще штудировала их, как то надлежало бы сделать ответственному исследователю. Даже при такой несложной операции, как разбитие яйца для глазуньи, принималась ли в расчёт ведическая традиция приготовления кармически выверенной пищи? Было ли уделено достаточно внимания символическому наследию яйца ab ovo per se? Приходилось ли ей задуматься над высказыванием Фейербаха “Человек есть то, что он ест” в его прагматическом аспекте преломления, рассматривая себя как действующего агента современного гастрономической институции? Читая лекции по этике, думает ли она об эпикурейцах как о ненасытных раблезианцах, или же видит в них утончённых эстетов, довольствующихся и самой скромной пищей? К какому бы выводу нам тут ни придти, а всё понадобятся уточнения — какой именно пищи? Что в действительности ели эпикурейцы? Сохранились ли тому релевантные письменные свидетельства? И, наконец, концептуализируя задачу, был ли пристально изучен шестой смертный грех чревоугодия во всей полноте его трактовок, начиная с шестого века — века когда папской буллой они были впервые сформулированы в строгом порядке?

Будучи эпистемологически ответственным гуманитарием, я вынужден прийти к выводу, что моя мама ненаучна.

В город и немного нервно

Незадолго до новой встречи с anle вышли мои воспоминания о предыдущей. Поеду собирать новый материал, чтобы снова год мусолить пару рукописных листков, пока, наконец, не предамся упоительному клавиатурному блуду. Ибо это, конечно, не критическая статья.

Лысые подруги

Каждый человек имеет право на женское счастье: одеть мохнатый джемпер, который давно уж объявлен малоформатным, и обнаружить, что впору. Пойти в нём в парикмахерскую и снисходительно наблюдать заинтересованность симпатичного мастера в собственной персоне. Не понять намёка насчёт похода в ближайший бар и выпивания там пары коктейлей после окончания смены. Пройти расстёгнутым по улице, невзирая на холод. Вернуться с мороза раскрасневшимся и улыбчивым. Всласть взгрустнуть.

Политика и авангардное искусство

Авангард, протестуя против истэблишмента, стремился подорвать существующее конвенциональное искусство единичных высокоэстетизированных объектов. Одним из способов было сознательное создание новых, легкофальсифицируемых предметов искусства с тем, чтобы деноминировать прежние образцы. Такой подход подспудно отозвался в дальнейшем развитии искусств. Модернистский проект производит объекты легко воссоздаваемые. Работы современных инсталляторов не представляют по сути ничего, кроме взгляда на вещи самого художника. Подобная неуникальность способствует лёгкости репродуцирования, тиражируемости и девальвации ценности самого объекта искусства. С другой стороны, его серийность служит распространению, популяризации и, в конечном счёте, демократизации искусства.

Демократическое государство должно выпускать легкоподделываемые деньги. Таким образом символы товарного обмена станут порождением чистоты совести и ответственности предприимчивого члена общества перед другими. Облегчая путь к созданию фальшивых денег государство открывает свои рынки для символического приращения за счёт амбиций граждан. Однако фальшивомонетчики (набоковские корольки) должны продолжать оставаться преследуемыми по закону, так же, как преследуется подделка картин. Такой уголовно-административный отсев воспрепятствует созданию добавочной стоимости безынициативными и бесталанными элементами. Таким образом только активные члены общества смогут осуществлять увеличение денежной массы, так же как только эстетически радикальные и морально релятивистские художники строят современное провокационное искусство.

Но по сути ориентация авангарда на подделку уже сегодня позволяет нам печатать фальшивые деньги.