Возвращение

Заходишь в —
А в комнате накурено,
Как будто за столом сидишь
И пишешь В.
О том, что заходил в лицей
И был там разговор
О власти над сказуемым.
Так вот, оно ненаказуемо,
Даже когда прямая речь в конце.
Но кто-то накурил.
Прокрался вор
Пока ты уходил,
Он здесь сидел, нахмуренный,
Тушил хабарики в твоём садке,
Смотрел в окно …
Он наказуем
В своём то третьем, то втором
Единственном лице.

Боло

Что за слово — боло?
Человеку хуёво — боло
Джемпер новый — боло
Мяч на воде — боло
Взгляд назад — боло
Птица в листве — боло
Топи и ряска — боло
Шар среднего рода — боло
Мех на быстрых ножках — боло
Яркая краска — боло
Поесть неброско — боло
Опухоль в горле — боло
Боло, боло, боло

диалоги Вавилона

Je ne parle pa Francais — говорю я ему
Je ne parle pa Anglais — отвечает мне он
oui, oui — соглашаемся мы
dix tommorow — говорит он
demain at ten? — вторю я
oui, oui — боромочем мы оба
au revoir, monsieur — заканчиваю разговор я
good by, sir — говорит он

Только не в губы

19 марта, в 9 часов, я буду в воздухе. Пьяный и сонный, стану пролетать над огромной стройкой, махну приветливо-прощально земле, разлинованной лампочками. Развалившись в кресле, укутав себя тонким верблюжьим пледом, начну мечтательно предвосхищать чёрный кофе с яичными круасанами и свежевыжатым апельсиновым соком.

А в это время ушлые работники сцены Театра Вальтера Рида спроецируют на экран Одри Тату в новом фильме Алана Рене “Только не в губы”. Именно и только в этот день. Два раза.

Т.е. я к ним, а они — к нам. Специально.

Мы тогда с anle опять на Татищева пойдём. Жака. Если его ещё сюда не увезли, конечно.

Репетиция

Окно в фойе кинотеатра узкое и широкое, примерно метр в высоту и пять в ширину. За окном холодно. Я стою внутри, согреваясь имбирно-персиковым чаем, и таращусь наружу. Потолочные лампы отбрасывают на стекло жёлтые блики и полосы. Окно расположено невысоко — это скорее амбразура с выпирающим подоконником-скамейкой. Слева в кадр входит девчушка лет четырнадцати-пятнадцати и садится спиной к единственному зрителю. Следом проходит на середину видимой мне сцены юноша лет шестнадцати. Он мальчишески худ, высок, с тёмным набринолиненным волосом. В кулаке зажата сигарета. На нём кожанный пиджак-куртка и джинсы. Он становится спиной к девушке, делает затяжку через кулак и резко поворачивает голову, сам оставаясь неподвижным и напряжённо смотрит на девушку. Она болтает ногами и улыбается.

Он сгибает левую ногу и начинает легко вращаться на месте, раскинув руки. Потом отступает, забрасывая ногу за ногу. Потом вновь кружится и переступает, чтобы вскоре скрыться из поля зрения. С поклоном возвращается в рамку окна. Девчушка не выдерживает и вскакивает — она невысокая, ещё дурнушка, в красной куртке и тоже джинсах, мелко семеня на цыпочках, подбегает к партнёру и начинает своё вращение, закинув назад белокурые локоны. Она обхватывает его спину, и они извиваются, чтоб тут же распасться. После, уже не касаясь друг друга, они танцуют, пока в очередном па он не подхватывает её и не несёт к окну. Она снова садится и болтает ногами, он становится к ней спиной и резко поворачивает буйную голову. Я отхлёбываю бесшумно чай.

В фойе кинотеатра холодное, узкое окно, оно широко. Я стою внутри, греюсь имбирно-персиковым чаем и наружу таращусь. Жёлто-бело бликует стекло. Девчушка садится окна вовне, меня манекеном выставив (теперь, когда есть прохожие). Ся хочу скрыть, но быть манекеном в витрине тоже хочу — какого чёрта — буду стоять и пялиться, лыбясь безглазо, беззубо. К девушке гибкой подходит юноша гибкий, обмениваются улыбками, аквариумно лепечут. Он начинает кружить, она на него внимательно смотрит, голову накренив. Он танцует. После она взвивается, вся экстаз, хватает его за руку, обегает сзади, и снова прячется, в красной надутой куртке склоняет к коленям голову. Я чай почти выпил.

За коном танцевали двое, не парочка, вряд ли, а так — студенты, случайные, перед выступлением может, а может так просто, но скорее какая-то школа — балетная или современного танца, так легко, им было не холодно, хоть они танцевали на улице, она то сидела, то бегала, он же плясал распахнутый, а я наблюдал из окна, свой чай допил и ушёл, а они остались там танцевать или тоже ушли на выступление.

Жить не по лжи

Кинематографист Брюссо — бескомпромиссный правдивец. Всякий его жест заканчивается ударом кулака об стол. Глядя на его рубленные работы, критики приклеили режиссёру громогласный ярлык — антисоциальный реализм, при этом упуская из вида, что ни о каком реализме Брюссо не может идти речи ввиду отсутствия предмета разговора.

Брюссо никогда не врёт. И в этом он бескомпромисен и назидателен — сказывается опыт учительствования в школе. Он также не хочет изобрести ничего нового — он учитель, а не учёный. Потому его эксперименты сродни лейбницевским электрическим колбам — любопытно и привлекательно, хотя вроде в школе это уже видели. Врёт героиня фильма Белый ангел. Она будет убита в финале, едва начав говорить правду — как если бы никто не желал её выхода из образа лживой и двуличной гетеры, как если бы она стала говорить правду помимо воли самого режиссёра.

Фильмы Брюссо сплошь состоят из штампов и клише. Однако, штамп более не является приёмом, он не встроен ловко в ткань текста — он есть способ повествования, и способ единственный — оттого он собственно прекращает быть штампом. Допустимо судить художника лишь по законам, им самим над собой поставленным. Посмотрев практически все его фильмы, можно говорить, что внутри эстетической системы Брюссо отсутствует понятие клише, а есть лишь способ рассказа истории, кажущийся нам не оригинальным. Его способ — это метафора, которая с одной стороны не опошляется дословной трактовкой, но с другой стороны не выходит за рамки самой себя. Брюссо всякий трафарет, всякий образ доводит до их логического завершения. Штамп вовсе не вывернут наизнанку и не идёт далее наших о нём ожиданий — он лишь остаётся неизменным, ибо никто, в первую очередь — сам автор, не одёргивает творца.

В фильма Белое венчание семнадцатилетняя девочка говорит учителю, что в 11 лет она стала наркоманкой, с 12-ти в течении трёх лет зарабатывала на наркотики проституцией, а теперь он сделал её женщиной, и она любит его. Не влюблена, а любит. Это типичный образ сложного ребёнка, взрослеющей девушки, требующей опеки, поддержки и так далее, невозможно перечислять весь комплекс встревоженный представлений, начинающих немедля роиться в голове. Разница, однако, состоит в том, что, всё, что мы только что подумали — это наши персональные фантазии и соображения на этот счёт, которые ни Брюссо, ни его героиню, сыгранную Ванессой Паради, совершенно не ебут. Сказала — что стала женщиной и любит — значит стала и любит. И поэтому в конце фильма она умирает от истощения или от печали, прежде три месяца тайно проглядев на своего избранника из противоположного окна. Сказано — сделано.

В скандалезном фильме Тайные вещи главный герой ни разу не врёт. Он всегда говорит правду, не скрывая ни своих замыслов, ни своих чувств. Homme fatal — красивый, богатый, порочный и циничный, обладающий неистощимой сексуальной силой, он соблазняет женщин, чтобы тут же бросить. Он заставляет их поджигать себя у него на глазах. Он открыто спит со своей сестрой. Слепленный наполовину из популяризированного де Сада и наполовину из Ницше в школьном пересказе, он бунтует против самого Бога, бросая ему вызов и отвергая общественную мораль. В конце 19-го, начале 20-го века подобной ахинеей увлекались многие пылкие умы … Не могу больше пестовать пустопорожний дескриптив — Брюссо, однако же, может. Способ его рассказа — это фантазмы коллективного бессознательного, которых внезапно оживили, но оживили не на потеху толпе, а для того, чтобы посмотреть, что у них внутри. Непримиримый борец против морали и общества, схлопотав пулю, убеждает убийцу не отправлять на тот свет и себя, ибо она там ему опять всё испортит. Формально он спасает своего убийцу. Но если критик Фредерик Бонна видит в таком жесте выход за рамки шаблонов, то я полагаю, что это есть их логическое развитие.

Подкупающая честность режиссёра порой сама выступает как гипертрофированный приём, перенапряжённая метафора. Обилие сексуальных сцен, их откровенность, доходящая до уровня мягкого порно, возрастной разрыв партнёров (в фильме Звук и ярость на уровне подозрения, в фильме Белое венчание — в кульминационной сцене со школьниками, наблюдающими за соитием учителя со старшеклассницей) отпугивают своей ненатуральностью, чрезмерностью. Избыток оказывается однако скорее проблемой зрителя, а не создателя. Этот избыток содержится в смотрящем, это его перегрузка аллюзиями, его пуританство, безжизненность, зашоренность. Основной темой фильмов является инициация, обряд перехода. Возникает обращение к мифологическом сюжету, к аллегории мифа: мать убивает дочь, мстя за убитого матерью любовника обеих. Сын насилует жену брата и убивает отца, стремясь стать членом в уличной банде. Жестокость героев чрезмерна, как чрезмерны их эмоции — ибо мы в пространстве мифа, где каждый представляет лишь типологическую роль, и сын не убивает отца, но становится им через символическое убийство.

Жан Клод Брюссо — это Анри Руссо наших дней. Он тот самый Таможенник, который станет по-новой рисовать охотника и медведя. Он наивен и тем освежающ, однако он никак не прост. Самый простой выход — писать об авторе так, как он пишет сам, погрузится в его наррацию. Просто, ибо не требует создания собственного аналитического дискурса. Просто признать множество культурных шаблонов кичем и, не имея возможности более к ним обращаться, далее конструировать искусство как кич над кичем — то есть по сути, возводя дополнительный, но контекстуально такой же слой поверх, и тем самым признавая, что необходимость обращения к прежнему, признанному дурным тоном культурному слою, осталась. Брюссо же рассказывает свои истории, не стесняясь быть неоригинальным в приёме.

В зимней спячке

Незадолго до Нового Года я чуть было не подружился с panarchist. Пребывая в зимней прострации, я пошёл на некие поэтические чтения или что-то похожее, но пришёл к шапочному разбору или что-то очень похожее. На сцене девушки пели под гитарку “соловей мой, соловей” или что-то очень похожее, Беломлинская на моё робкое приветствие посмотрела на меня как на моль или что-то очень похожее и я печально сел на стул у барной стойки и заказал себе джин с тоником или что-то очень похожее.

В этом момент ко мне подошёл и представился panarchist. Глядя на него оловянным взором, я думал, что нужно что-то делать, что люди что-то делают в таких ситуациях, что это какая-то простая ситуация, что тут нет ничего сложного. Надо обменяться телефонами — внезапно понял я. Всё время принятия решения я спокойно и не мигая смотрел на panarchistа. Для этого, думал я, нужно достать из кармана штанов телефон, думал я. Телефон у меня обычно справа, в правом кармане или что-то похожее, думал я. Тогда надо правую руку опустить в правый карман и предложить обменяться телефонами — вот что надо сделать или что-то похожее, думал я. Приняв решение, я улыбнулся и стал опускать правую руку в правый карман.

Не выдержав нелепой паузы, и поняв, что человек я не разговорчивый и вообще неприветливый, panarchist вежливо попрощался и ушёл. Левой рукой держа джин-тоник, я неспеша допил его, правой добрался до телефона, вынул его из кармана и спросил у окружающих — вы panarchistа не видели?