Башня пафоса

В высокой башне пафоса человек по фамилии Иванов запускает в обетованные небеса голубей, которые, сталкиваясь с такими же, но живыми и перистыми, шуршат и рвутся бумагой, трещит их бальсовый остов, и птицы осыпаются вниз горсткой записок, адресованных в основном никому, реже скворцам, практически никогда синицам.

Прохожий мних поднимает с тротуара листок, на котором написано “всюду Бог”, бросает очи от дола ввысь и видит, как насмерть бьются Святополк и Кочубей, сверкает сталь, звенит громоотвод, пахнет прохладой, вот-вот ливанёт, сухие разряды шевелят неопрятную шевелюру, из который выныривает пергаментная пятерня и с изумлением смотрит в глаза владельцу, будто видит его брови впервые, хватает первую каплю дождя и влажно и примирительно улыбается линией жизни, тогда как другая ладонь, не ведая о накрапывании, комкает записку так, как если бы губы саркастически произнесли “действительно”.

Наблюдающий сквозь бойницы отлучается принести зонтик, в комнате усаживается у камина перечитать свежее обозрение чего-то, в процессе чтения забывает куда шёл, выходит на балкон повторно, чтобы вспомнить, о чём он думал недавно, несмотря на дождь, свешивается через ограждение и видит, что нашедший исчез.

Originally published at Черенок от лопаты. Please leave any comments there.

Башня пафоса

В высокой башне пафоса человек по фамилии Иванов запускает в обетованные небеса голубей, которые, сталкиваясь с такими же, но живыми и перистыми, шуршат и рвутся бумагой, трещит их бальсовый остов, и птицы осыпаются вниз горсткой записок, адресованных в основном никому, реже скворцам, практически никогда синицам.

Прохожий мних поднимает с тротуара листок, на котором написано “всюду Бог”, бросает очи от дола ввысь и видит, как насмерть бьются Святополк и Кочубей, сверкает сталь, звенит громоотвод, пахнет прохладой, вот-вот ливанёт, сухие разряды шевелят неопрятную шевелюру, из который выныривает пергаментная пятерня и с изумлением смотрит в глаза владельцу, будто видит его брови впервые, хватает первую каплю дождя и влажно и примирительно улыбается линией жизни, тогда как другая ладонь, не ведая о накрапывании, комкает записку так, как если бы губы саркастически произнесли “действительно”.

Наблюдающий сквозь бойницы отлучается принести зонтик, в комнате усаживается у камина перечитать свежее обозрение чего-то, в процессе чтения забывает куда шёл, выходит на балкон повторно, чтобы вспомнить, о чём он думал недавно, несмотря на дождь, свешивается через ограждение и видит, что нашедший исчез.

соплежуи и лежебоки

Восемнадцать соплежуев встретили трёх лежебок в метро:

18С: Какие роскошные драпировки чертогов
3Л: угу
18С: А зловоние компадре по камере вас не отвлекает от онейры?
3Л, зевая: курите, не стесняйтесь
18С: благодарим, но всё же общественный транспорт …
3Л, ухмыляясь: новенькие?
Молодой соплежуй, хмыгая: скорее ранние. Где здесь вотерклозет?
3Л: под себя
МС: нет
3Л: на себя
18С, дружно: гадость
3Л: человек есть то, что он ест. вы скомканные салфетки и нестиранные носовые платки. вместо себя.
18С, скользя, выходят из вагона.

Становится просторно, светло, ароматно и непротивно. Трое лежебок смотрят каждый на двух прочих, разведя глаза в стороны. Когда в парижском метро сменили надпись на дверях с Нет выхода на Не прислоняться, число самоубийств на рельсах уменьшилось втрое. Следующая станция Семь Колодезей.

Originally published at Черенок от лопаты. Please leave any comments there.

соплежуи и лежебоки

Восемнадцать соплежуев встретили трёх лежебок в метро:

18С: Какие роскошные драпировки чертогов
3Л: угу
18С: А зловоние компадре по камере вас не отвлекает от онейры?
3Л, зевая: курите, не стесняйтесь
18С: благодарим, но всё же общественный транспорт …
3Л, ухмыляясь: новенькие?
Молодой соплежуй, хмыгая: скорее ранние. Где здесь вотерклозет?
3Л: под себя
МС: нет
3Л: на себя
18С, дружно: гадость
3Л: человек есть то, что он ест. вы скомканные салфетки и нестиранные носовые платки. вместо себя.
18С, скользя, выходят из вагона.

Становится просторно, светло, ароматно и непротивно. Трое лежебок смотрят каждый на двух прочих, разведя глаза в стороны. Когда в парижском метро сменили надпись на дверях с Нет выхода на Не прислоняться, число самоубийств на рельсах уменьшилось втрое. Следующая станция Семь Колодезей.

Памяти павших будем достойны

Они пришли к заключению, что начало дня следует считать от восхода солнца в Китае. Однако это не совсем противоречит Торе. Мудрецы Торы также признают, что день начинается в Китае. Спор в основном заключается в другом: дни недели мы начинаем с предшествующей ночи, и восемнадцати часов должны быть основой в установлении дней недели, так как разница во времени между землей Израиля, где начинается день недели, и местом, где в этот момент солнце в зените, составляет шесть часов. Суббота служит вечной основой исчисления времени с того момента, когда Адам впервые увидел заходящее солнце (которое начинало свой путь от крайнего запада) и назвал это время началом субботы, и продолжается она до тех пор, пока в земле Израиля солнце не достигает зенита, то есть через восемнадцать часов, когда в Китае наступает вечер и начинается суббота. Таким образом, Китай является крайней границей вступления субботы. За этой границей земля называется востоком. и только восток — область наступления дней (см. рисунок). Мы неизбежно должны установить некую точку, которая отделяет начало востока от конца запада, и по отношению к земле Израиля здесь — начало населенной земли. Это не только правило Торы, его требует и естественное знание. Ведь нельзя пользоваться теми же названиями дней на все земле, если мы не установим две точки: одна, где день начинает свое название, и другая, которая соответствует крайней границе распространения на начала этого дня. И эти точки должны быть не просто восточной и западной по отношению друг к другу, но одна из них должна быть абсолютным востоком и другая — абсолютным западом. Без этого мы никогда не могли бы дать название дням, ибо каждая точка экватора была бы одновременно и западной и восточной. Китай был бы тогда к востоку от земли Израиля и к западу от антиподов. Антиподы были бы востоком по отношению к Китаю и западом по отношению к западному полушарию, а запад был бы востоком по отношению к антиподам и западом по отношению к земле Израиля. Таким образом, не было бы ни подлинного востока, ни подлинного запада, ни начала и ни конца и не было бы определённых названий дней недели. Согласно же приведённой системе отсчета дней, мы можем дать им названия — и начало их в земле Израиля. Но названиям дней, для того, чтобы ими можно было пользоваться, отведено некое пространство, ибо нельзя рассматривать каждую точку на земле отдельно. В одном только Иерусалиме востоков и западов множество.

Originally published at Черенок от лопаты. Please leave any comments there.

Памяти павших будем достойны

Они пришли к заключению, что начало дня следует считать от восхода солнца в Китае. Однако это не совсем противоречит Торе. Мудрецы Торы также признают, что день начинается в Китае. Спор в основном заключается в другом: дни недели мы начинаем с предшествующей ночи, и восемнадцати часов должны быть основой в установлении дней недели, так как разница во времени между землей Израиля, где начинается день недели, и местом, где в этот момент солнце в зените, составляет шесть часов. Суббота служит вечной основой исчисления времени с того момента, когда Адам впервые увидел заходящее солнце (которое начинало свой путь от крайнего запада) и назвал это время началом субботы, и продолжается она до тех пор, пока в земле Израиля солнце не достигает зенита, то есть через восемнадцать часов, когда в Китае наступает вечер и начинается суббота. Таким образом, Китай является крайней границей вступления субботы. За этой границей земля называется востоком. и только восток — область наступления дней (см. рисунок). Мы неизбежно должны установить некую точку, которая отделяет начало востока от конца запада, и по отношению к земле Израиля здесь — начало населенной земли. Это не только правило Торы, его требует и естественное знание. Ведь нельзя пользоваться теми же названиями дней на все земле, если мы не установим две точки: одна, где день начинает свое название, и другая, которая соответствует крайней границе распространения на начала этого дня. И эти точки должны быть не просто восточной и западной по отношению друг к другу, но одна из них должна быть абсолютным востоком и другая — абсолютным западом. Без этого мы никогда не могли бы дать название дням, ибо каждая точка экватора была бы одновременно и западной и восточной. Китай был бы тогда к востоку от земли Израиля и к западу от антиподов. Антиподы были бы востоком по отношению к Китаю и западом по отношению к западному полушарию, а запад был бы востоком по отношению к антиподам и западом по отношению к земле Израиля. Таким образом, не было бы ни подлинного востока, ни подлинного запада, ни начала и ни конца и не было бы определённых названий дней недели. Согласно же приведённой системе отсчета дней, мы можем дать им названия — и начало их в земле Израиля. Но названиям дней, для того, чтобы ими можно было пользоваться, отведено некое пространство, ибо нельзя рассматривать каждую точку на земле отдельно. В одном только Иерусалиме востоков и западов множество.

Долбоёбы

тут скажешь: долбоёбы есть долбоёбы, они же дятлы, которые долбят хуем, что, кстати сказать, не часто вскрывается, и думаешь, что долбоёб — ругательство заурядное, вроде хуесоса или мудака, однако, стоит на минуту задуматься, как становится отвратительно ясно, что долбоёб любит труд, он упорный мужчина, слегка вспотевший, может не слишком далёкий, может излишне близкий, но, тем не менее, он не так уж плох, и после раздумий, терзаний, сравнения его с упадническим соседом, не получающим по почте ничего, кроме the styles, lacanian ink и film comments, долбоёб становится привлекательным и желанным, только надо его направлять, контролировать — и он починит сгоревшую плойку, восстановит розетку, обязательно не схватит звезду, разве что на погоны или на фюзеляж, но если пристально заглянуть в себя, то не та ли эта звезда, готовая осветить грядущую старость, неярко, но наверняка и может быть навсегда, когда с достойным лучшего применения упорством он чиркает спичкой по другому ребру коробка и становится теплее от осознания собственного превосходства, защищённости, душевного спокойствия, до тех пор, пока долбоёб не выкидывает невиданный фортель и заявляет, что всё, пока, ухожу от тебя к соседу — тонкому, интеллигентному мудаку, скорее всего хуесосу, и тогда опускаются руки, слабеют подошвы, распахивается рот, откуда неведомо как, но очень громко, выходит одно слово: что

Originally published at Черенок от лопаты. Please leave any comments there.

Долбоёбы

тут скажешь: долбоёбы есть долбоёбы, они же дятлы, которые долбят хуем, что, кстати сказать, не часто вскрывается, и думаешь, что долбоёб — ругательство заурядное, вроде хуесоса или мудака, однако, стоит на минуту задуматься, как становится отвратительно ясно, что долбоёб любит труд, он упорный мужчина, слегка вспотевший, может не слишком далёкий, может излишне близкий, но, тем не менее, он не так уж плох, и после раздумий, терзаний, сравнения его с упадническим соседом, не получающим по почте ничего, кроме the styles, lacanian ink и film comments, долбоёб становится привлекательным и желанным, только надо его направлять, контролировать — и он починит сгоревшую плойку, восстановит розетку, обязательно не схватит звезду, разве что на погоны или на фюзеляж, но если пристально заглянуть в себя, то не та ли эта звезда, готовая осветить грядущую старость, неярко, но наверняка и может быть навсегда, когда с достойным лучшего применения упорством он чиркает спичкой по другому ребру коробка и становится теплее от осознания собственного превосходства, защищённости, душевного спокойствия, до тех пор, пока долбоёб не выкидывает невиданный фортель и заявляет, что всё, пока, ухожу от тебя к соседу — тонкому, интеллигентному мудаку, скорее всего хуесосу, и тогда опускаются руки, слабеют подошвы, распахивается рот, откуда неведомо как, но очень громко, выходит одно слово: что

рождение венеры

в светлый день космонавтики ранее кто-то рождался, а кто-то мёр, источая миазмы взопревшего живота, готового расколоться навосьмеро, тем не менее обязательно что-нибудь происходило, рука или сила брала за лысую голову, вытаскивала наружу и дальше уже рассуждали врачи, повивальщицы или просто прохожие, что станется с этим слизистым фантом вскоре, а нынче эфедриновый мор или иная напасть утюжит окопы, но только в палатах простор, белизна, крахмал, хрусткие простыни, светлые окна, высокие потолки, шаги, нет, показалось, шагов не слышно, всё тихо, может просто каучуковые подошвы

а когда он улыбнулся с ямочками, с жемчугом зубов в серповидной улыбке, двумя микрофонами в углах рта и смешной мышино-чебурашечьей шапке, то сразу стало понятно, что теперь здесь день будет календарно красным, а также икра, спирт, для молодых женщин — игристое шампанское, перед вылетом здоровье и видимость на дорогах хорошие, зыбь по экрану, будто телевизор ближе к космодрому, чем тостующий, будто он рядом с ссутулившимся, защищающимся от ветра, пыли, шаров верблюжьей колючки отца, неуверенно оглядывающего пришедших в поисках знакомых лиц и видящего лица Леонова, Поповича, почётного гражданина Болгарии Рукавишникова, слышащего как сопла спутника Космос-646 рвут воздух на почтительном удаление от носителя и кричащего а так долго, что становится интересно, сколько ещё, вскидывающего кадык и молча садящегося на своё место в кресло

в нелепом шиньоне с завитыми синими буклями входит виновница на некрепких ногах, испытывая одновременно гордость и тошноту и видит ту, которую видеть сейчас не хочет и строит кислую мину, отражающуюся в стекле стенки, на которой в бледных полосах также отражается человек, рапортующий об успешном полёте и орбитальном запуске, говорит, что ей, кажется, нужно сесть, в случающейся суматохе кто-то успевает прочесть в известной газете о бесперспективности мыса Канаверал с трубкой капельницы, тянущейся ко рту, раскрытому на пустом языке, с которого окровавленный тромб улетает в небо, спускается в новом кителе тоже улыбчивый его дублёр, Титов, хлопает по плечу, достаёт сигареты Космос и нашатырь, закуривает, ломает ампулу, льёт на фильтр, успокаивая всех тем, что это лишь обморок

Originally published at Черенок от лопаты. Please leave any comments there.

рождение венеры

в светлый день космонавтики ранее кто-то рождался, а кто-то мёр, источая миазмы взопревшего живота, готового расколоться навосьмеро, тем не менее обязательно что-нибудь происходило, рука или сила брала за лысую голову, вытаскивала наружу и дальше уже рассуждали врачи, повивальщицы или просто прохожие, что станется с этим слизистым фантом вскоре, а нынче эфедриновый мор или иная напасть утюжит окопы, но только в палатах простор, белизна, крахмал, хрусткие простыни, светлые окна, высокие потолки, шаги, нет, показалось, шагов не слышно, всё тихо, может просто каучуковые подошвы

а когда он улыбнулся с ямочками, с жемчугом зубов в серповидной улыбке, двумя микрофонами в углах рта и смешной мышино-чебурашечьей шапке, то сразу стало понятно, что теперь здесь день будет календарно красным, а также икра, спирт, для молодых женщин — игристое шампанское, перед вылетом здоровье и видимость на дорогах хорошие, зыбь по экрану, будто телевизор ближе к космодрому, чем тостующий, будто он рядом с ссутулившимся, защищающимся от ветра, пыли, шаров верблюжьей колючки отца, неуверенно оглядывающего пришедших в поисках знакомых лиц и видящего лица Леонова, Поповича, почётного гражданина Болгарии Рукавишникова, слышащего как сопла спутника Космос-646 рвут воздух на почтительном удаление от носителя и кричащего а так долго, что становится интересно, сколько ещё, вскидывающего кадык и молча садящегося на своё место в кресло

в нелепом шиньоне с завитыми синими буклями входит виновница на некрепких ногах, испытывая одновременно гордость и тошноту и видит ту, которую видеть сейчас не хочет и строит кислую мину, отражающуюся в стекле стенки, на которой в бледных полосах также отражается человек, рапортующий об успешном полёте и орбитальном запуске, говорит, что ей, кажется, нужно сесть, в случающейся суматохе кто-то успевает прочесть в известной газете о бесперспективности мыса Канаверал с трубкой капельницы, тянущейся ко рту, раскрытому на пустом языке, с которого окровавленный тромб улетает в небо, спускается в новом кителе тоже улыбчивый его дублёр, Титов, хлопает по плечу, достаёт сигареты Космос и нашатырь, закуривает, ломает ампулу, льёт на фильтр, успокаивая всех тем, что это лишь обморок