Минуя бобра

Выйди на улицу, чей там стонет младенец — бабка зима понесла.
Сыплет на мельницу за леденцом леденец, щиплет в отместку уста
За сквернословие и чёрстводушие красным натрёт пешеходам носы
Чтобы укутались и послушали, как на перекрёстках гудят им такси

Вечером тишь: ни машины, ни выпи, мир опустел и бело кругом
Кажется, мышь с потолочной балки рухнула в бочку с вином
Чей это писк раздаётся? Не вскрика, не всхлипа, впрочем не мышь, а бобёр
И не бобёр, а бобр, то есть не бобр, а сурок, и не сурок, а может

Киномеханик, пьяный, обрюзгший, жуя чёрствый пряник
Сумрачным чаем его запивая, взгляд на снег за окном не обращая
В зал полутёмный вещает, кричая: эй, синефилы, встречайте: скоро наступит тепло,
Это известно доподлинно, ибо, ровно в двенадцать часов
Я, всем известный жуир и кутила, вставлю бобину с известным фильмом,
Где всем известный жуир и кутила очень актрису хотя совратить
Вместо сурка из норы выхожает и говорит изумлённым народам — что ж, будем жить

Жарко натоплены батареи, рёбра прижму к ним, становится больно и млею
В доме кряхтенье от бойлера, а под окном темнеют чьи-то следы треугольные
Это пришельцы у нас. Бабку украли они, чтоб узнать всё о повадках старухи-зимы.
Плачет ребёнок — одиноко и холодно, мама в тарелке летит,
Слёзы его — сугробы, губы его остры,
Сам он мучнистый, толстый. Устав, ляжет на землю и спит.
И пока он не растает, жгут в деревнях костры.

В ролях

мой хуй сосая, что ты делаешь?
ты во мне страсти разжигаешь
а больше — ничего

а больше ничего не надо,
помимо страсти роковой,
помимо радостной услады
не надо больше ничего

я сам хочу, обняв колени
свой хуй ласкать
но гибкости мои не ланьи
да и глаза твои оленьи
к тому же лень мне
нет, мне не лень — мне не достать

но если б мог я, если бы гибкости
в себе развить, твои черты
свозь мои серые ланиты
во мне могли бы проступить

и непременно б проступили
идя ко сну
когда б свой хуй я, словно гири
тянул ко рту

и получилось в результате бы
что вновь не мне,
но лишь тебе меня сосати
а мне, с собой наедине,
опять дрочить

тогда б ты тоже изменилась
меня сверхгибкого любя
и хуй бы вырос в месте сикеля
и на лице твоём красивом
заколосилась борода б

а мне наедине с собою
снимая юбку и шиньон
осталось только б воспоминать,
как я была тогда с тобою
ещё когда была собою
и ты, когда бы был собою
была бы блять

Встреча с прекрасным

ну да, блять, ну и хуй — антропоморфен. В том смысле, что мимикрируя, а такоже для обретения должного вспоможествования, хожу на встречи. Н-а-в-с-т-р-е-ч-и. The встречи, ю ноу. Встречи-шмечи, митингз-хуитингз. Хуйнана и еботень косорылая, но неизбежно (inevitable), проблемоутечно, в том смысле, что утечь сложно, но можно. Оп-ля! Утечь можно — гибкомозг нужен, а не в хуй дудеть там с раззявленным ебалом. Эластоголов юркает в самонутрь и мандейте там себе до оранжевых сикелей — не проебается, то есть чуть поднадоёбывается, но в темя не йдёт.

для соскока с кривой наживки требуется не хуйня, а предельная концентрация самости, и чтобы яйца не звенели. Мой йог из меня — как пирог из говна, т.е. попросту пиздец-раззява. Лопушок-то лохобан, но несгибаемый лукичевист, память героям: тусклость личного бытия определяет фееричность общественного сознания. До пизды ещё того-сего рассусоливания с вантузом на социо-параше, му-му ебать не долго, а коротко (to make long puppy short): новейшая технология эскапизма есть сращивание со своим гаджетом. Гаджету положено быть (бытие его охуемонно, т.е. пиздюшечки, вроде розовых часов Swatch или лазерной шариковой ручки MontBlanc нахуй не всрались, от них бздёж и дешёвые понты для туристов). За зиппо ментального экрана цепляет только втык-попиздюшечка.

втык-попиздюшечка балансирует на грани (on the edge) техногения с вибромассажистом и во рту у неё свисточек. Периферийно к ней подключается дрель-машина, слюноотсос и фен. Трёхцветные шахматы и прочая поеботина, a-la восьмимерный чапаев, настолько в неё встроены, что попросту не видны.

сука, увлёкся. Так вот, ебая встречи в половое отверстие рта, проецирую я со своего целлюлитного нофелета на сетчатку глаза Метафизику Аристотеля. тихо всё вокруг, сосредоточение мысли, и ни шороха, ни всхлипа, радиоволны только меня огибают, принося очередной параграф основателя западной философской мысли, а в остальном — благодать разлита кругом, и только что птицы не поют так тихонько — ци-ци-ци, не поют, но кажется, подлетают уже, чтобы петь.

это вопрос мне какой-то задали и ждут, пока я отвечу

айкидо или моя борьба

если лыжи поставил у печки и спит
булку хлеба с тушёнкой умял и адью
а под боком девчонка тихонько сопит
значит был ты подонок и чистоплюй

если крадучись утром домой не входил
отвечая жене, будто был у врача
значит был ты мудила из высших мудил
из небесных мудил, коих я не встречал

слыша топот вдали, если ты не робел
когда повар вбегал, принося петуха,
и тебе безразлично, что брынза, что бри
значит лето своё ты напрасно пропел
и на сердце твоём не зола, а труха

если ночью не вскакивал, в погреб спеша
проверять лихорадочно, цел ли лафит
если устриц отведав, не млела душа
то сам чёрт от свиньи тебя не отличит

если сыра с ножа ты не ел ни куска
горьких слёз не пролил, надкусив фуа-гры
если в тёмных лесах трюфелей не искал
значит с жизнью своей ты остался на вы

апория сыра и её разрешение

парадокс сыра состоит в том, что нравится мне сыр мягкий. Однако сыр мягкий требует себя на что-нибудь намазать, к примеру на крекер или какой другой хлебец. А хлебцы и печенья мне как раз не нравятся. Т.е. мне нравится сыр, и именно его я и бы хотел обретать, без обременительных гарниров и шатких компромисов с совестью.

сыр твёрдый мне нравится менее сыра мягкого, зато его удобно нарезать, а после есть: он самодостаточен и не требует приправы. Нарезанным его можно красиво выложить на тарелке. Из несомненных достоинств следует отметить, что толщина ломтиков регулируется едоком во время процесса резки, предположив, конечно, что едок и резчик являются одним лицом. Впрочем, выражение их лиц несёт на себе отпечаток смежности в любом случае.

пробившись над проблемой последние N лет, решение внезапно осенило меня. нужно намазывать сыр мягкий на сыр твёрдый: тогда сыр останется сыром, варьируясь лишь в своих агрегатных состояниях.

Скорпион и крокодил

Глубоко в мрачных джунглях Африки скорпион хотел перебраться на другую сторону реки. Он попросил большого крокодила перевезти его на спине. Откуда мне знать, что ты не ужалишь меня, посади я тебя себе на спину? сказал крокодил. Конечно, нет, ответил скорпион, иначе мы оба утонем. Крокодил, вняв логике скорпиона, велел ему залезать на спину.
Пока крокодил переплывал реку со скорпион сверху, скорпион ужалил его. Уже начав тонуть, крокодил спросил, зачем он это сделал. Теперь мы оба утонет и умрём. Я не мог устоять, ответил скорпион, видишь ли, мой друг, жалить в свойствах моей натуры, а, кроме того, мы на ближнем востоке, и жизнь здесь ничего не стоит.

Бомжи часто рассказывали друг другу аллегорические истории. Эта была рассказана Бомжом Раз Бомжу Два для иллюстрации тезиса о дружбе и сосуществовании.

Оглавление

Дорогая Бабушка, P.S.

ast: Что преподавала ваша бабушка?

Энтомологию

А моя тётя, состоящая со мной в сомнительном родстве будучи второй женой сына моего дедушки от первого брака, т.е. моего дяди, отчего и вошло в привычку называть её тётей, тоже преподавала, кажется, энтомологию, но, может, она специализировалась на кишечнополостных, в отличии от моей мамы, которая сперва преподавала историю, а потом переключилась на философию, и чей папа, т.е. мой дедушка по соотвественно материнской линии, преподавал председателям колхозов научный коммунизм, что бы это ни значило, чем существенно отличался от моего собственного папы (первого сына моего дедушки от второго брака с моей бабушкой, преподававшей энтомологию), всегда преподававшего физику и повторно женившегося на преподавательнице физики же, не говоря уже о так называемой двоюродной бабушке, жене моего двоюродного дедушки, являвшегося некровным братом моей родной бабушки, о чём она узнала лишь в шестнадцать лет, ввиду чего и повелось называть это условное родство двоюродным, преподавала культуру, но, кажется, мне персонально.