отсутствие крошек

крошки мои по земле побежали
накрошены мной из горбушки
заплесневелой

она развиваются в беге, ужели
становятся строже, сильнее,
смуглее, метче
разворачиваются в метафору,
вылупившись из беседы
неторопливой

несомненно, они нечаянны,
но стремительны и стоноги,
а также жарки и стремглавы
(что есть — лучезарны)
им не прорости уже:
они лишены тестикул
и прочих яек

они, как пороша,
чередуются с пустотой
с вакуолями, с карстом
отсутствие крошек
заполняет пространство
в котором прежде
(прежде как некогда,
то есть ранее)
крошки реяли, рдели вымпельно
обозначая наличие
крошек от крошек,
собственную делимость

ныне же отсутствие мелочи
обозначает историю племени
вытряхнутого в мешок,
небрежно собранного со скатерти
вместе с иноверцами и предателями:
тминными зёрнами, пыльцой,
шелушащимся эпидермисом

как по окончании снега
на излёте пада
становятся ещё холодней
ещё просторней
ледяные кристаллы
вытолкнутые чистым морозом
облепляют воздух,
усиливая его прозрачность

нижнее

трусы я купил — одни чёрные, а другие белые, итого двое. У белых хуй кладётся в специальный кармашек, он же гульфик, а у чёрных мотня на одной пуговице. То есть наоборот, запутался я в гусях, — гульфик у чёрных, а мотня у белых. Завтра на работу надену чёрные, а послезавтра, в субботу, стану щеголять в белых, к тому же обещали снегопад и завалы, и чёрный — цвет асфальтовых прогалин — в условиях вьюги был бы неуместен.

о цветовых пятнах: намедни на собачьей площадке наблюдал необыкновенное волнение обоих видов. Свора разномастных четвероногих отчаянно носилась кругами вдоль загородки под возбуждённое улюлюкание неподвижных владельцев. Кто-то из просвещённых кинологов водил перед высунутыми языками друзей человека малиновым овалом лазера. Когерентность лазерного луча совершенно свела собак с ума. Они с лаем наскакивали на световое пятно, пытались его укусить или на него наступить, а в центре площадки среднего роста женщина в тёмнокоричневой шубе двигала технологичным манком по снегу, едва поворачивая кисть. Собаки, я думаю, не гонялись за световым пятном, как они порой бегут приносить утекающий теннисный мячик, а протестовали против нелепости подобной ситуации: они были за здравый смысл и семейные ценности, а когда на собачьей площадке лазерный луч изображает из себя механического зайца, то это противно природе снега, по которому из ниоткуда в никуда мчит алая пуля, студёного зимнего воздуха, парка, в котором расположен выгул, и ночи, сквозь которую лазер проходит, не оставляя следа.

к трусам положено полагать маечку. Маечка у меня пока одна — белая, и не маечка, а футболка, и не белая, а, скорее, серая, и не футболка, а почти трико, но не панталоны, и не трикотаж, а такая тонкая стрекозиная кожа, как у личинки, которая которую уже прогрызла и торчит головой наружу, которой, в свою очередь, холодно, в то время, как руки, или, продолжая сравнение, ножки-присоски, к которым на прошлой неделе я потерял тонкие чёрные шерстяные перчатки с оранжевом кантом, ещё нежатся в тепле грязного на вид кокона. Футболку эту непременно завтра надену, с тем чтобы послезавтра сидеть дома в белых трусах обрюзгшим затворником, без сегодня купленной и пока ещё не надетой футболки, к субботе уже лежащей в грязном белье, пока за окнами валит обещанное снегостолповерчение

все эти заковыристые параферналии из микрофибра, на манер дедушкиных чемоданов, только те были большие, квадратные и холодные, а эти мягкие, скруглённые и якобы очень тёплые, при своём отсутствии (как если бы они могли помыслить собственное отсутствие) давно позволили бы купить куртку на гагачьем пуху, меховые рукавицы и прочие традиционные для северных народов утеплители пешеходных прогулок. Но материя не знает сослагательного наклонения, тем паче перебравшись на поля обмена, т.е. в символический свою ипостась, где и вовсе становится неотрывна от некоего численного выражения, поддерживая тем самым аргумент в пользу конца истории, утверждая, однако, не новое средневековье, а очередную эпоху досократиков, пифагорейскую сущность вещи, которая в естестве своём подобна не эйдосу, но либо дебиту, либо кредиту, со следующим сальдо в моём конкретном случае: купил полфунта молекулярной структуры, итого — около ничего за атом, считай, не купил, а продал.

Ещё дюжина размышлений наших бомжей о дружбе

  1. Дружба беспола
  2. С другом можно пойти поебаться , но друзья не ебутся
  3. Нельзя выебать друга, но можно его заебать
  4. Женятся по смежности, дружат по различию
  5. Любовь умирает. Начинается дружба
  6. Он се жаме, говорят французы, а две лучше
  7. Друзья никогда не танцуют танго вместе
  8. Отсутсвие, мать большинства выдумок, также хранит и дружбу
  9. Тринадцать. Счасливый номер дружащих
  10. Друг развеет твою хандру
  11. Друг напомнит, что ты это вчера уже говорил
  12. Друзья не ждут

Оглавление

На берегу реки (2)

Однажды два старых друга сидели на берегу реки, потерявшись мыслями в грязном потоке. Друг Раз думал о воде, игриво плещущейся перед ним. Плёцлих он повернулся к Другу Два и сказал: Разве не любопытно, что зачерпывая реку ведром из любого места, мы набираем одинаковую воду, и в то же время природа воды всякий раз зависит от текущих обстоятельств?

Друг Два поглядел на своего старого Кумпела, рассматривая его сверху вниз, как портной перед пошивом костюма, затем плёцлих, без предупреждения, бросил Раз в реку, со всей одеждой и обувью, и начал выкрикивать невразумительные лозунги марксистских философов. Впоследствии, плёцлих Два схватил Раз за лодыжку и сдёрнул его в воду, выкрикивая проклятия евреями, выученные им в школе как часть культурного наследия.

Оглавление

Космоса чёрные дыры

paslen — это не человек. Не только потому что, это виртуал, но также и потому, что это пришелец из космоса, т.е. инопланетянин.

Инопланетянин, когда прилуняется, то первым делом идёт знакомиться с селенитами или какими иными автохтонами. Селениты же галдят, у них может форум, сарынь на кичку и прочие неурядицы, к тому же спорынья недожрала пшеницу, да мало ли у селенитов забот. Они на инопланетянина совсем внимания не обращают, но хитрые посланцы далёких звёзд досконально изучили пути внегалактического контакта. Обратить на себя внимание и достичь взаимопонимания двух культур очень просто: нужно медленно и отчётливо на своём родном языке повторять одно и то же до тех пор, пока тебя не поймут. Не повышая при этом голоса.

И вот инопланетянин вставляет себе в жопу перфокарту с инструкцией (так читают книги на Тау Кита) и мерно долдонит: писать так, как Саша Соколов, можно рулонами. Сперва никто не обращает внимания. Потом, когда гам разряженной праздничной толпы, обсуждающей подлёт Качема к Меркурию, на секунду смолкает, доносится мерный механический голос, бубнящий уже пятый час кряду: писать так, как … Ба, да у нас гости!, — спохватываются селениты, — а мы и не видим! Тогда они приносят посланнику звёзд лакированные аметисты, крошат ему на гермошлем горный хрусталь, сажают в лунные дрожки и со всеми возможными почестями везут в центр кратера Коперник.

Через два дня лунные лингвисты, несмотря на скудость образца речи, расшифровывают послание. И избирают пришельца ответственным секретарём журнала Лунное Затмение, с чем он с блеском и треском не справляется. Тогда его на скорую руку перепрофилируют, спарывают со скафандра лычку “секретарь” и пришпиливают значок “Я видел небо”. Пришельцу поручается вести колонку “Инопланетная критика”, в которой paslen вполне реализовывает навыки, полученные в межпланетной разведшколе: нужно медленно и отчётливо говорить одно и тоже, долгого и упорно, не повышая голоса, иначе туземцы не поймут.

Дни бегут за днями. Посреди серой пустыни, залитой слепящим солнцем, в серебряных одеждах стоит космонавт. В клешнях его костюма зажата ни то Тора, ни то катушка телефонного кабеля. Это гранки нового выпуска журнала. На серую поверхность воскового свитка, виток за витком, стирая написанное и нанося поверх то, что только что было стёрто, ложатся слова — “Вошь ли я, как все селениты, или таукитянец? Бегемот ли я безродный или право имею?” Эти стихи получают первое место на конкурсе трёх планет “Марс/Нью-Йорк/Зыньзырелла”, несмотря на то, что некоторые шовинистически настроенные зоилы усматривают в них аллюзии на земного поэта Незнайку.

И вот космический критик стоит совершенно один в пыльном безвоздушном пространстве. А прямо под ним, так близко, что кажется — только руку протяни, на голубой планете Земля, на зелёном лугу, сидят и ждут пастушки своего суженого. Который, они знают, будет блестящ во всех отношениях, внешне же ослепителен. А пока суть да дело, они слушают неукротимую морзянку из космоса, записывая её туки на купленную в хозяйственном магазине мягкую бумагу: писать так, как Саша Соколов, можно рулонами, тик-так, так-так

С Днём Рождения, Дима!

Ангелы и кролики

Снежным днём бомжи со своими друзьями отправились охотиться на кроликов. Свежий снег, падавший на хрупкий наст, был прекрасным подспорьем в ловле маленьких прыгунов — дичи для вкусного зимнего рагу.

Повидав к своим годам более чем достаточно убийств и охот, но всё ещё имея страсть к обществу, бомжи радостно присоединились к экспедиции, но вскоре так сильно отстали, что потеряли упорных охотников из виду, и их единственным путеводителем стали следы, по которым бомжи и шли, следы, быстро исчезающие под свежим снегом.

Время от времени до них доносился грохот дробовика, приглушенный снегопадом и расстоянием. Два старика брели в молчании, каждый погружён в собственные мысли, прерываемые лишь выстрелами двенадцатого калибра.

Бомж Раз тихо спросил другого: Ты не думаешь, что мы в опасности? Основная группа может повернуть назад и в условиях низкой видимости принять нас за зайцев.

Другой поразмыслил над этим, и ответил, сняв с руки одну перчатку и изобразив пальцами кролика, примерно так же, как когда-то давным-давно, в детстве, рисовали на стене фигурки из тени.

И они побрели дальше; снег шёл теперь всерьёз, полновластно и размеренно, а ветер принялся сбивать снег в сугробы. Вдруг раздался выстрел, слишком близко, опасно близко, и один из бомжей упал на снег, крича: Я убит-убит.

Распластавшись на спине в предчувствии смерти, упавший вытянул руки в обе стороны и начал елозить ими взад-вперёд. Ногами он делал то же самое.

Ты умираешь? спросил другой, становясь рядом с ним на колени.

Пока нет, был ответ.

Тогда что ты делаешь?

Я делаю ангелов. Давай, ты тоже.

butterflies-1.png              butterflies-2.png

[мы приносим извинения за замену ангелов бабочками, но ангелы были недоступны на момент сочинения]

Другой бомж так и поступил. Он упал на спину и стал уминать снег (прямые руки, прямые ноги), оставляя на снегу неизгладимый отпечаток.

Эту сцену застала возвращающаяся экспедиция, и кровь сочилась из их набитых тушками ягдташей.

Какое потрясающее кроличье рагу ели этой ночью вокруг растопленного камина в охотничьем домике, какие рассказывали потрясающие истории о храбрых охотниках, об упущенной дичи, о подстреленной дичи и о двух стариках, делающих в снегу ангелов.

Два ангела … нет, два старых бомжа — о чём мы только думали — сидели рука об руку во главе стола, согласно их положению, и снимали пробу, в соответствии с их правами и привилегиям: Пусть этот день всегда напоминает нам об ушедших. Пусть он напоминает нам, доколе будет такая необходимость, об ангелах и о кроликах.

Оглавление

Удивительное открытие

Во второй половине дня, идя по дороге на запад под ярким голубым небом с солнцем на двух часах, два бомжа заметили, что от них двоих на землю ложиться только одна тень.

Удивительно! Тень, которую они с пренебрежением отшвыривали, принадлежала одному человеку, хотя бомжей было несомненно двое.

Один из друзей (не важно, кто) сказал другому: Пожалуйста, извини меня за дерзость столь смелого допущения, но мне кажется, что мы с тобой делим одну и ту же тень.

Ты хочешь сказать, что я могу быть тобой? — спросил другой, ибо пришёл его черёд говорить.

Говоривший первым не ответил, но про себя подумал: Это зависит от твоих дня рождения, размера ступни и готовности делиться.

Оглавление

Прохожий

Напялив мятый лапсердак горчичного цвета, купленный задёшево на распродаже шмотья поиздержавшегося вертопраха, выхожу за калитку в синие сумерки. Ввиду небрежности обноски, сидит она хорошо, мято и с провисом. Светлосерый бодлон к коричневым брюкам, пуговица на толстой нитке и треснувший продольно ботинок, называвшийся бы на ботике шкара, укутывают мой вялый шаг.

На перекрёстке мне навстречу шурует клерикал. Он бодро хуярит через дорогу, зажав подмышкой спизженный где-то горшок с окровавленной пойнтсеттией. Сух, горбонос и седовлас, он примерно моего роста, если бы не согбенность, впрочем не чрезмерная. На нём чёрная водолазка, серый захлопнутый пиджачишко и золотая кресть в груди. Увидев мешкающего на углу ведмедика, вскидывают улыбку, неброскую, но искреннюю ровно до той степени, которая нужна, чтобы сколько-нибудь проницательный адресат распознал натренированное лукавство, лукавство, впрочем, не превосходящее, а приглашающее в сообщники, берущее в компаньоны — ну что, грешный партикулярный советник, полукавим? — спрашивает его улыбка.

Я такоже механически лыблюсь в ответ, разглядывая черты наигранного бодрячка. Мне видятся в нём все пороки католической конфессии, прикрытые поверх грехами много более умеренного свойства — педофил, но и женолюб по вдовам; сухой жопкой может оказать услугу пастору, но не чужд молодой девичьей плоти; на исповеди оставляет инцест без епитимьи, но строг с раскаявшимися одалисками. Иначе говоря, в лучиках его морщин, в чешуйках его ящурных век, во всех крючковатой хваткой фигуре было ощущение инфернальной греховности, выпадения за всякие мной измышленные пороки — так ничтожны они были в сравнении с той тьмой, коей дал он приют в душе своей.

Вот, подумалось мне, идёт Человек! Познавший низ не по скучным исповедям о слямзенном в чулане велосипедном насосе или украдкой набросанной робкой записке с обещанием поцелуя, но поддавшийся искушению всецело, поселивший в своём сердце эбонитового гада Аспида, и вот теперь бесстыдно упромыслившего где-то цветок, но упромыслившего не зря, а дабы смешать сок его с соком любистка и кровью в полнолуние убитого петуха. И как легка его походка, как отчётлив он в движении!

В этом, мне кажется, очарование католичества — в греховности клира, в разнузданности монахинь и похоти служек, в нескрываемом собственном падении. Неугомонная сервильность всех этих тиароносных толстяков и костлявых постников, прошедших путь от виночерпия до епископа, их азарте за амвоном и на первом причастии — этот червивый азарт подкупает, как пробный выигрыш в казино.

Глядя на улыбчивого встречного я ощутил, что с ним можно договориться, т.е. я бы смог — и в то же время с ним нельзя договориться, он отпускает всё, сам не судия, отпускает по честному и индульгенция зачтётся, но в неком смысле, высшем с огромным фронтальным вензелем В, он лишь заносит грехи наши в реестр, заносит беспристрастно, как только и мог бы занести грехи временно нанятый на должность учётчика Вельзевул — с ленцой и лёгкой ухмылкой, не безразличным бухгалтером человеческих душ, щёлкающим черепами на абаке, но одновременно равнодушным и понимающим пройдохой, разбитным билетёром в дешёвой ливрее, выдающим настоящие пропуски в фальшивый зоопарк.

Только не моя испанка

Жопастенькая, чересчур даже, с озорными карими глазами, она всякий раз останавливается в проходе перед моим вольером, и говорит — гомен кудасай, только не по японски, как мне бы того подспудно хотелось, а на своём тарабарском наречии с искусанными вопросительными знаками кверх тормашками, она говорит мне, ласково(!): ком эс та? и я кручусь на вертлявом стуле в её сторону и тоже улыбаюсь, отчасти снисходительно, но отвечаю старательно, не подглядывая на доску: грациа, биен, эс те? (привычно перепираю я муси-муси) Тогда она ещё более мягчеет и круглеет, искорки бенгалятся в уголках чуть потупленных глаз и она отвечает: у ту биен, грациа. Ну, тогда уже я, кабальеро из сложных, наклоняю голову и, словно бы шутя, задаю опасный вопрос, небрежно накидывая лассо на молочную шею: мучо трабаха? мучо-мучо — радостно втолковывает шёлковому недотёпе мне пышечка. Пылесос, надетый будто ранец, сам ползёт с плеч, ленты матросских патронов, крестившие груди, сгружаются в проход, чёрный блестящий шланг лихо изгибается в тон волосам: она опирается на трубу, увенчанную жёлтой щёткой. Румянец перекрывает врождённую смуглость, когда, осмелев и перекрывая конквистадорскую закалку, она кивает на мой необъятный монитор, и, дразнясь, канючит: мучо трабаха? Пакито — степенно ответствую я, порой же понуро сознаюсь: но мучо — гранде!

Добившись известного накоротка, собеседники заходят в коммуникативный тупик. Англе, порой режет себе горло ладошкой чаровница, и добавляет что-то навроде надо, только по-тарабарски. Русо — тычу я собственную грудину; англе — и далее раскачиваю в воздухе пятернёй, изображая достижения отечественного авиастроения. Oui, порой сбиваюсь я, же не ман же па, но и тут осекаюсь, поняв, что взял неверный лад. Ва савор — пытаюсь ввернуть на прощанье. Молчит испанка, но компрендо, амиго. У ту но компрендо, амика, амика, амика моя. Ну, бывай, всех благ тебе, пусть путь будет твой осиян полным месяцем, о луноликая дева, походкою схожая с тростником на ветру. Буэно ночес, строго отвожу я возможные капризы в среду. Буэнос ноче, развязано провожаю я посетительницу за загородку, аста ла луна, напутствую вечером, коли выдастся пятница. С церемонным книксеном ответно получаю залп благополучных выходных цветеньем фелис фин де семана.

А время бежит, время не дремлет, и вот днесь ввечеру, около шести, задумчиво бредя посетить гальюн, отданный исключительно мессирам на откуп нехитрых жизненных нужд, вхожу и обнаруживаю в нём её, расчехляющую амуницию, подстраивающую постромки роторного вакуума, натягивающую по локоть резиновые перчатки с тальком. Малышка никнет, я прохожу за чёрную дверь кабинки, мочеиспускаюсь, сочиняя по ходу течения сюжетец в духе лагерной перверсивности, простую историю о вытеснении и гиперкомпенсации, когда, заранее понимая провал всех чаяний, даже собственно печалясь их отсутствием, герой А-малый гадит где попало, манифестируя фазу анальной фиксации, соединённую с жаждой производства фетишей, героиня же А-малое-бис, остервенело убирает, ненавидя свое естество и накрашивает губы малиновой помадой всякий раз, приходя на работу.

На берегу реки (1)

Однажды двое друзей сидели на берегу реки, погрузившись каждый в собственные мысли. Друг Номер Один думал о воде в реке, игриво плещущейся перед ним.

Внезапно он обернулся к Другу Два и сказал: Разве не любопытно, мон ами, что зачерпывая реку ведром из любого места, мы набираем одинаковую воду, и в то же время природа воды всякий раз зависит от текущих обстоятельств?

Друг Номер Два посмотрел на своего старого приятеля и сказал: Унглаублих, но я сам только что думал о том же самом.

Оглавление