сеча

сняла моя решительно винта
и рылом бос, похожий на крота
заходит ноль без палочки один
в бобровой шапке важный господин
пока удивлены его глаза
рот открываем чтобы рассказать
какую-нибудь важную хуйню
дуплетом гада, как пичугу, бью
как важную пичугу, не грача
а, скажем, тетерева-секача
на звук сбегаются мужчины
сердца стучат их без причины
свинец — горчичник. их кручины
забылись в празднике кончины
за ними женщины и дети
их мозг взрывается картечью
они шумны и после смерти
ползут в крови и ей перечат.
потом приходят старики
не потому чтобы бесстрашны
а потому что их домашних
на кладбище уволокли

и старики погибли тоже
остались только мы с серёжей

Луна хохотала, как клоун.
И в сердце хоть прежнего нет,
По-странному был я полон
Наплывом шестнадцати лет.

О невозможности обретения желаемого

От девических залмоксисов через братов дионисиев к покойным антиноям пришла эпистола, напоминавшая историю, кою мой нежный отправитель счёл смежной теме утраты индивидуальности. Историю я эту помню, но трактовка её явно шире узкой темы, интересовавшей меня в годину тяжких похмельных испытаний.

Эта история слишком о многом, она чересчур полна — её интерпретировать одновременно и соблазнительно и всевозможно. Культурные аллюзии, архаические инцестуальные мотивы и привлекательную тему единства двойников я опущу, оставив предметом комментария только магистральное направление истории — жгучее, непереносимое Желание.

Это история Другого в зеркале, развёртывание примера с малышом, оглоушившего другого оплеухой, и теперь самого же и хнычущего — он меня ударил. Экстерритеризация собственного я, его поиск в Известном, который оказывается Другим, становится основой рассказа. То известное и доступное через органы чувств, т.е. обозреваемый мир, который и должен был бы являться субъектом (в качестве принадлежащего опыту, причём опыту проверяемому), оказывается чужим и непознанным по отношению к субъекту. Субъект оказывается в Другом, но этот Другой недоступен. Недоступность порождает Желание.

Ситуация анекдота утверждает невозможность получения Желаемого. Будь разумным — требуй невозможного, гремел в 68-м лозунг торжества абсолютной логики, ибо как и у кого можно требовать возможное, кроме себя самого, и даже тогда необходимо не столько требовать, сколько Делать. Возможное невозможно потребовать, ибо не с кого взыскать невыполненность, даже если это возможное находится в пространстве потенциального — доколе будучи возможным, перевод его в пространство актуального остаётся вопрос собственной воли. Невозможное же нужно требовать, молить о нём — оно невозможно и потому Желанно. Собственно, желание и возникает как реакция на непреодолимость, как преодоление Невозможного. Исполнения Желания — всегда Чудо и всегда одновременно Обман. Сбывшееся Желание есть Обман хотя бы потому, что его исполнение невозможно изначально, и эта несбыточность закладывает саму его основу.

история

Об утрате индивидуальности, а также об угрозе таковой, мнимой или настоящей

предварительно (в субботу) проводив у Ju год жизни, а uniqum в дальние края, бодун воскресным утром был так силён, я не мог встать. Недвижим, я составлял в голове подборку фольклорных текстов (иные мне были не по силам) об утрате самоидентификации. Вернее, о корреляции абстиненции с утратой ego. Я рассматривал ситуацию, когда в общем случае, вольно или невольно, cogito остаётся, а ergo sum отступает. Или же, медленно тёк я мыслью по футону, об угрозе такой утраты.

самый известный и вообщем-то парадигматичный образец подобного явления, наверное, следующий:

мама, это я!
нет, сынок, мама — это я!

потеря индивидуальности на профанном уровне объяснена в начале рассказа тем, что семья, где происходят разговор — наркоманы. Такое обьяснение вообще не объясняет происходящего, а лишь задаёт ключ к тому, что дальнейшее развитие будет происходить не по привычным канонам. Однако, помимо словесной игры и переноса семантики на интонационную основу (одни и те же слова, определяющие личность говорящего, адресуют различные ситуации говорящих), основой каламбура, как мне то представляется, оказывается страх мамы, что она более не мама, и что это собственно она сама пришла к себе и стучит в дверь с требованием впустить. Этот двойной ужас развоплощения — утрата себя как знаковой фигуры мамы наравне с пропажей физического я, стучащегося в дверь придают трагизм (наряду с известным динамизмом) ситуации, когда невинное заявление сына, который пытается лишь утвердить своё право на бытие в качестве индивида, наталкивается на отпор матери, усматривающей в самоопределении сына покушение на собственную целостность.

Далее в моём списке шла история, заканчивающаяся фразой с утра не протрезвевшего мужика утром перед зеркалом:

я тебя не знаю …
но я тебя побрею!

Это было интерпретировано в смысле стремления аффилиировать незнакомца, вместить другого в себя, и тем самым узнать его. Признавая не-узнавание, тут же постулируется знание того, что нужно делать дальше. Авторитарность лишившегося себя эго не позволяет ему оставаться в растерянности, и глядя на своё отражение, субъект честно признаётся самому себе, что узнавания нет, но власть над телом по-прежнему неизменна. Или же, говорящее предвидит сопротивление себе при попытке подчинения, оттого утверждение о грядущей цирюльне конструируется угрожающе. Выведенная за пределы распознавания личность собирается обрести себе тело и открыто заявляет о возможной борьбе. При этом принятие себя оказывается возможным через создание своей идеального образа, через видоизменение зеркального облика. В прагматическом аспекте важно желание побрить незнакомца, но нельзя забывать, что бритым отражение окажется столько же чужим владельцу, сколь и текущий небритый лик.

или смешной и старинный омонимичный анекдот об икающем пьянице, повторяющем
иде-я! иде-я! иде-я! и наконец произносящим — иде я нахожуся?

Это очень “местечковый” анекдот. Личность героя здесь тесно ассоциирована с локусом, без чёткого определения которого он не может произвести самоидентификацию. Собственно эго оказывается растворённым в окружающем пространстве, и без его поддержки самость невыявима. Также важен пародийный мотив Идеи, символического надсмысла, который высмеивается в пользу коренных, сермяжных ценностей. Идея оказывается противопоставленной месту, идея служит маркером пустого фантазма, не привязанного ни к чему настоящему. В то время как определение своего места в пространстве и “в жизни” оппонирует идейности и требует немедленных действий, на которые заика и оказывается неспособен ввиду своего органического дефекта. Также это идея экстеритерризированного я, я с выбитой из под ног почвой, в отсутствие каковой (опоры) и зарождается идея.

а гениальный вполне по лакану, когда
утром мужик подходит к зеркалу и молча смотрит на своё отражение, долго и пристально
потом слышит из кухни
— Вася, завтрак готов!
поднимает вверх палец и произносит:
О! Вася!

Помимо отчётливо артикулированный фазы зеркала, когда индивид копирует и созидает себя из своего отражения, здесь обнаруживается ещё одна тема — тема имени и богословия. У всего есть имя, и если оно не названо, это вовсе не значит что его нет. Героя, кажется, не беспокоит утеря индивидуальности и памяти, его много более волнует шанс стать “жопой без слова”, существом вне семантического поля, существом без имени. Стоя перед своим отражением, не метафизический порывы утерянной индивидуальности волнуют его, а тетраграмматон, который должен прозвучать, и тем обусловить всё его дальнейшее существование. Эта история скорее повествует о рождении личности, чем о её смерти — приняв имя, персонаж отправляется жить, надевши своё имя, как карнавальный костюм, легко и прочно.

я ещё вспоминал про хитрована-браконьера, несущего на плечах убитого кабана с выходящим навстречу лесником. дальнейший диалог, к сожалению, должен существовать в устном регистре.
Лесник: ты зачем кабана убил?
Браконьер: Я? Убил? Какого кабана?
Л: на плече у тебя кабан
Б: у меня? на плече? кабан?
Л: да, на твоём плече кабан!
Б: На моём плече? кабан?
Браконьер оглядывается, видит прямо у себя перед лицом клыки вепря и дико орёт от неподдельного ужаса.

Браконьер не врёт, когда не сознаётся в убийстве кабана. Он действительно не имеет понятия о чём говорит Лесник — ибо его индивидуальность потеряна в тот момент когда он вступает в разговор с лесником. Браконьера в этот момент уже не существует, а на передний план выступает личность подобострастного труса. Собственно сам разговор служит обрамлением того факта, что браконьер как нарушитель закона утерян после первой реплики лесника. Такое непонимание и метаморфозы можно объяснить за счёт того, что Лесника можно считать альтер эго Браконьера, и разговор происходит между одним и тем же человеком. Также как и Браконьера можно считать альтер эго Лесника, они Кастор и Поллукс. Им нравится их разговор, они не хотят его заканчивать (в живой речи анекдот много длинее) и потому угроза окончания разговора, выяснение некой условной истины приводит к катастрофе, а вовсе не к разрешительному катарсису — кабан опознан и далее произойдёт расщепление личности и сумасшествие, которого сторож-охотник старался всеми силам избежать.

ну, и прочее наследие, вида — ты за рулём, ты и тормози
но там скорее рокировка индивидуальностей, чем их утеря

Так я провёл выходной день воскресенье.

О пригородах

Любить пригороды с её придорожной природой и гротескными гражданами, пригожими и румяными, можно только родившись в пригороде, прожив всю жизнь в пригороде и умерев в пригороде. Тогда, вознесясь и попав скорее всего в Рай (для коренного жителя пригорода это почти неизбежно), глядя с небес на проносящийся по земле пригород, его можно любить, ибо никакого другого выбора не остаётся.

Нужно ли добавлять, что моя версия пригородов — это ушедшие под землю лабиринты, населёнными похотливыми зубастыми карликами-мещанами, дерущимися за кинескоп от телевизора, всё искусство которых составляют вырезанные из гнилых покрышек тотемы дистанционного управления. Сгорбленные слепые морлоки, крадущие у поверхностных и весёлых эллоев погремушки заодно с ненужными им детьми — это судьба пригородов. Если на месте пригородов не начать строить города, то какой-нибудь сельский дурачок изобретёт машину времени, поспеет к нашествию марсиан на землю, вернётся и сообщит прочим, что нужно зарываться вглубь и так переживать вторжение.

Мечта недокормленных физиков-лириков о нейтронной бомбе, с полностью оставшимися следами материальной цивилизации и полностью исчезнувшими людьми, этот коллективный коммунистический фантазм о победе над обществом потребления (путём техногенного мародёрства), проступает в контуре всякого состоятельно пригорода с тенистыми аллеями, пустыми окнами и электрическими оленятами на лужайках. Более того, в моём понимании нейтронная бомба там уже разорвалась, не уничтожив, однако плоть, но лишь умертвив, оставив моторные реакции неизменными.

Нейтронная бомба попадает в дом через телевизор — в нём нейтроны сражаются с электронами, и гуманоид, завороженно глядя на всполохи их битв, достаточно быстро и безболезненно умирает. Своей смертью гуманоид восстанавливает физические законы, укладывается в ложе физических причинно-следственных связей — материя не может мыслить, но может находится во взаимодействии. Остановив мысль, материя продолжает производить химические реакции: нога его послушно подпрыгивает в ответ молоточку, зрачки расширяются при виде луча света, при рождении он был способен к языкам.

Теперь житель пригорода спит в гробу в своём прохладном подвале, куда заодно сносится телевизор. И ни шёлоха, ни ветерка, а вдоль дороги мёртвые с косами стоят — истинный крест животворящий, всё своими глазами видел.

Авангард и окрестности

на окраине тёмного, пустынного города, между бараком с рыбой и складом со скобяными товарами притаился заброшенный кинотеатр. В нём тайно показывали фильм малоизвестного заграничного режиссёра. Узнав от богемных друзей о сеансе, два товарища решили скоротать вечер походом в кино, заранее пугаясь пустого зала и опасностей пути. На краю обетованного мира они зашли подкрепиться в обветшалую таверну, и, съев по чёрствому коржику и запив его холодным чаем, двинулись в путь

придя к кинозалу, они застали на улице длинную очередь, а вскоре выяснили, что все билеты проданы

Z/Ж

zhopaжопы разные бавают,
но милей всего твоя
молодая, удалая
жопа полная огня

в твоё осемнадцатьлетье
я умыл перо своё.
милой zhopaжопе, поэтессе,
нацарапано гвоздём:

дорогая zhopaжопа, знаешь,
все мы жопы иногда
но всех ярче ты сияешь
и не гаснешь никогда
словно новая звезда!

(падает под стол, засыпает)