Листая

И хрупкая девушка в платье из алых шелков в эмалевом небе дразня и тихонько листая

Крапива, чаплыжник, молодые люди рыцари села курослепы сыроежки листая омнибус краковяк

Папа, что такое листая?

Я играю в го, спроси дядю Кру по телефону 917 328 1909

я боюсь дядю Кру

а я боюсь маму, спроси маму сам

мама, что такое листая

я играю в сырники, у меня руки заняты. а в каком контексте?

краснобокие листая словно звоны на часах, не помню, стихотворение какое-то

ну что вы молчите?
вы же культурные люди, это какое-то просто слово, я его встречал раньше. было написано — листая сквозь подошёл звездопад, воздух стал суров
как воды в рот набрали, у обоих по высшему образованию и не знаете слова?
я ещё помню в переводах видел, мама, твой же журнал — иностранка или что-то такое, там про китов — спустившись по канату, юнга спрыгнул на упругий берег. Песок спружинил, над сошедшим зашумел листая как молебен, луна ухмыльнулась

папа, я иду мешать тебе играть в го
папа?
пап, ты где?
ну что ты прячешься, как маленький, вот же твой ещё не остывший чай, вот протез твоей руки, вот пятислойная стена фишек

хм, листая испугался

мама, я не могу найти кухню, где она? и где ты?

вот какой-то проход, может быть кухня там, мама, я иду к тебе, ты не знаешь, куда подевался папа, в комнате лишь листая
да вы что, сговорились?
творог хоть бы домяла, что за тетёха, засохнет ведь, вот так, вот так, вот так, почему бы не листая не совсем, немного, под столом они спрятались что ли, так ведь там тоже листая жёлто и тёмно
вот привязалось, как часы

никогда не замечал, что дверца шкафа у нас покосилась, нужно бы подкрутить шуруп, вместо отвёртки взять ножик с тупым лезвием, есть же однокоренные слова, надавливая на рукоять, перелистая, недоперелистая, кулистая, слистая, моллюск — вот, вроде ровнее нужно, там же специально пружинка, а моллюск это кажется такая раковина или слизь, ау, хватит дурачиться, я ведь тоже не знаю откуда листая, а не прячусь от вас, выходите

ау! ау! ау! ау! ау! ау! ау! ау! ау! ау! ау! ау! ау! ау! ау! ау! ау! ау! устаю аукать и сплю на полу

листая эхо прошелестело в глубине коридора, путаясь в мягких коврах и затухая в истрёпанных дорожках. Эта старая дверь, обитая старым потрескавшимся дермантином, сколько раз я говорила, чтобы его сменили на синий, с жёлтыми шляпками специальных ракушчатых гвоздков, вколоченных для создания орнамента, с тонкой сигаретой в морщинистых пальцах я выходила в прихожую, зажигала свет и обращала внимание на два золотых ободка чуть выше кирпичного фильтра, и я замирала, думая — надо же, два золотых ободка, как символично, как трогательно, но тут снова звонят прямо мне в ухо и я прикладываю глаз к зрачку ли глазку, ты не помнишь, как мы его шуточно называли — зрыльник — прикладываю глаз к чудовищу оптики, и вижу, как за дверью, опершись о косях, совершенно не к нам, рядом с листая, стоит солдат в усатой шинели с шиншилловыми погонами и песочным ртом и хочет продать мешок картошки за восемьдесят девять купонов и я тогда возвращаюсь к себе в комнату, плотно притворив двери и из под пропахшего чебрецом листая белья достаю свой ёрный лакированный ридикюль, помнишь тот, с кусочками зеркала

хватит, стой, скажи мне, что такое листая и уходи, где мои папа с мамой, уходи, листая старуха, мне всё равно, какая ты, уходит

и в этом ридикюле, я вижу ясно, что не хватает одного кошелька, того самого, жёлтого, вышитого жёлтого кошелька с чёрными пятнами, песочного защёлкивающегося кошелька, в котором жили листая, но я делаю вид, что не обнаружила пропажи, достаю из другого песочного жёлтого кошелька купоны листая, но это совершенно не те листая, и возвращаюсь назад в прихожею к чёрно-бурому продавцу бульбы, как будто пузыри земли — это картошка, ты меня слушаешь, полуживой листая сорванец, откуда у тебя эта шуба?

от скрипучего шкафа, схватив малолетнюю вещь, вдёргиваю варежки и тужусь напялить на бегу дублёнку с короткими руками, очень короткими, меня что, растёт внутрь крапива омнибус только не сейчас листая жёлтый шелестящий песок с красными песчинками, утягивающий в воронку листая, рассыпающийся шубкой и рукавичками в желтизну, шепчущий своё бессмысленное и комковатое кржижановский, крыжовник без шипов, разбрасываясь прошлым листая как смородиной без косточек, словно ужасаясь пролистая подумаешь

может быть вышивка на ткани, какая-нибудь корона, нужно звонить дяде Кру:
Алло, дядя Кру, да, просто Кру, Кру, листая, ага, я говорю, как, не надо, просто Кру, когда жёлтое и брёвна, да, катятся брёвна по жёлтому песку, ага, да я объясняю, что это Кру, но брёвна катятся по жёлтому песку, листая внизу как будто внизу листая, а я никак не могу понять, с начала и говорю — я спросил у папы а потом у мамы, нет, сначала у папы, папа играл в го, а потом мама мяла творожники, за окном листая и я решил уточнить, ну да, зная, но я спросил, как договаривались, краснобокие листая словно звоны на часах, Кру? Дядя Кру? Алло, дядя Кру? листая трубка опускалась на рычаг

Синефилия как любовь к китайцам

Археологически китайцы выполняют для русскоязычного человека функцию Негативного Другого. Китаец есть не просто Другой или Большой Другой, которого существует невыполнимое желание познать, а бесконечно чуждый Другой, инфернальный антипод на одной ноге с пёсьей головой. Речевая практика лишает китайца всяких персональных признаков, включая половые – их именуют в женском роде, шепеляво называя «китайса». Не коммуницирующему человек говорится – «ты что, китаец?» или «я что, по-китайски говорю?», тем самым подчёркивая невозможность всякого диалога с китайцем. Образ китайца остаётся безликим и непонятым Иным.

Жёлтая пресса, говоря о китайце, виртуально женившемся и родившем виртуального ребёнка, никак не называет героя истории, оставляя усреднённо-видовое – китаец. Даже к китайцу, начавшему выращивать стулья из вяза, обращение всё равно остаётся не персонифицировано — это лишь китаец. Однако всякий раз это оказывается не просто китаец, но метонимия китайца — он один представляет общий образ и лишён индивидуальных черт. В то же время в едином китайце отражаются вообще все китайцы, обладающие индивидуальными особенностями. Китаец становится монадой.

Китаец-монада в качестве архетипического образа оказывается смежен образу китайца в кино. Плоскость лица китайца и плоскость любого лица на экране проецируемого на киноэкран подобны. Лицо китайца воссоздаёт киноэкран также, как киноэкран воссоздаёт китайца. По мере вглядывания на этих экранах проступает глубина — в лицах китайцев оживает монадическая индивидуальность, проступает различие, а плоские фигуры героев обретаю глубину. В то же время, наблюдая за индивидуальным китайцем, мы не можем забыть, что на его месте может оказаться совершенно другой, неизвестный человек, также как в следующем кадре фильма возможно появление нового героя.

Воспользуемся описанием сближения Марины Цветаевой с Негативным Другим. Парижская жанровая сценка прикосновения к Иному называется Китаец. В ней Цветаева впервые приходит к синефилии как любви к китайцам. Рассказ заканчивается словами её сына: “Мама, а насколько китайцы больше похожи на русских, чем французы”. В этих словах звучит не хромоногое сравнение, а любовь.

За образом китайца не стоит никакой конкретики, он всякий раз представляет совокупность общих и немного смещённых черт, которые требуется расшифровать. Так в рассказе Цветаевой она расшифровывает речь китайца, говорящего по-немецки, подошедшим француженкам. Ситуация кажется парадоксальной, но если задуматься о синефилии, то ничуть – по схожей схеме устроено и кино: режиссёр (Цветаева) расшифровывает искажённый немецкий язык (сценарий) подошедшим француженкам (зрителям).

Искажение языка (в рассказе китаец вместо драй произносит дряй) происходит многоступенчато, порогово, ибо француженки, суть зрители, не готовы и к правильному немецкому драй, а ожидают привычное труа. Тем не менее монотонное дряй привлекает их внимание возможностью разгадки, которая не наступает до момента вмешательство случайного эксперта (режиссёра/Цветаевой). Кино, сюжетно построенное на саспенсе, т.е. ожидании события, действует на зрителя также, как искажённая речь на француженок – заставляет желать понять неизвестное. Основной крючок, неизменно порождающий интригу – это неизвестность впечатления от грядущего просмотра фильма. Однако француженки, даже купив у китайца кошельки дороже ожидаемого, так ничего и не понимают в речи китайца.

Зритель ничего не понимает. Он обращает внимание только на блёстки: на яркие лампочки на изнанке козырька кинотеатра, на броскую рекламу декольтированной красавицы Dolce Vita. Он пришёл смотреть то, что он никогда ранее не видел, фильм на иностранном языке (памятуя о том лакановском, что всякий язык — иностранный, становится проще с тем прустовским, что писатель всегда пишет на иностранном языке). Изначальная закрытость, непонятность китайца позволяет рассматривать фильм не как речь, а как язык, т.е. герметичную систему, где всякий кадр говорит на языке сопредельного ядра, но не рецептора-зрителя. Именно попытка понимания речи, вместо признания за китайцем независимого языка, не позволила француженкам понять китайца. И именно за это любит его Марина Цветаева – за то, что он сам по себе есть язык, пусть и похожий на смесь трёх исковерканных наречий.

Китаец понимает себя сам, также как фильм содержит в себе опыт собственного прочтения – складываясь в образы и монтаж, сцены и затемнения, фильм обнажает структуру своего языка, не делая её, впрочем, ясной. Кино удовлетворяет зрителя через механическое подмахивание, мерно качая головой, как фарфоровый китайский болванчик. Кадры же общаются сами с собой, пришёптывают или рычат на очередном тарабарском, и обескураженный зритель, пялясь в экран, оказывается окружён китайцами, торопливыми лопотунам, продающими с афиш яркие кошельки с бисерными мандаринами.

Не понимая, зритель тем не менее, может или любить, или не любить китайцев. Но, учитывая интенцию зрителю — который уже не пошёл на дурацкую визгливую оперу или в ходульный мумифицированный театр, а также не включил безликий телевизор — можно предположить, что зритель пришёл полюбить китайца-экран. И если, сидя в кинозале, интенция зрителя полюбить китайца воплощается, то наступает удовольствие не эстетическое, но любовное, плотское — удовольствие от сопричастности незнакомого языка. Что мы и будем называть “синифелия как любовь к китайцам”.

как стать ликтором

берёшь веточек побольше и идёшь
веточек не абы каких и шагаешь важно
ступать надо впереди всех: величественно, с достоинством, спину держать ровно
икебана, как только сложится до состояния фасции, начинает состоять из правильных веточек, т.е. когда готово, они сами облагородятся, от соприкоснённых
даже не веточек, а специальных злаков
специальные злаки позже заколосились, пока с веточками выучись ходить
прутья — ольха, ивняк, склеенные в единый пук
фасция, от неё фашисты произошли
вязанка эта из прутьев и веточек зовётся фасция
фашизм произошёл от веника
скорее даже от антивеника, пыль не выметающего, а вметающего
т.е. фашизм произошёл от испорченного пылесоса

ну, одним ликтором не стать, конечно
тут самого себя недостаточно
двумя — самое меньшее, но если важное государственное дело, то требуется призвать двенадцать, а то и двадцать четыре ликтора
задумываясь о себе, даже как о начинающем ликторе, нужно как минимум ещё одного себя, и ещё одно должностное лицо чуть позади, и не пройдоху или прохиндея 14 ранга, а настоящего коллежского асессора хотя бы, или судебного пристава со шпорами

да какой ты ликтор, полное говно
топорик положено вставить в букет этого сухостоя
на разномонетных гербах блестит свитая косами рожь с серпом и молотом, как если бы это был оригинальный народный мотив
ни слова про ликторов, густое молчание
трактор, плодородие, урожай и виды на него — вместо туник, восьми ликторов (не такая уж и важная шишка) и объявления о лишении гражданства

или фемида, но не иудейская фемида, которая под видом впавшей в экстаз богини крадёт из аптеки весы и носовой платок, а настоящая дородная римская фемида, в широком гипсовом кресле, с открытыми глазами и мечом
оставим фемиду, она беспощадна
в другой руке у неё ничего, а в одной меч — вот и вся фемида!
не надо о фемиде, а то она услышит

я хочу быть ликтором
для этого нужно: куст испанского дрока, хромированный топорик для рубки куриц, белая простыня? жёлтая простыня? просто простыня (бери жёлтую)
может бечёвка, подвязать букетик?
а твёрдый взгляд, благородтсво профиля, осанка, новые сандали — это у меня уже всё есть

размышления на тему авторской песни

кто такой
чтоб вваливаться в жизни прочих
слон, хобот, серый слон
курит нервно у ворот
ждёт когда она придёт
жизнь до дрожи чуждая
в юбочке и гольфах,
а также с ранцем
в пенале два презерватива
и пизда помыта мылом
(три раза)
всего три раза
слон, хобот, серый слон
курит нервно у ворот
ждёт когда она придёт
вот она идёт
ввалился сам
тоже грязный, возбуждённый
спят и юный ветер
тюль качает над окном
у подъезда дети
кажется, счастливый
слон, хобот, серый слон
курит нервно у ворот
приходила грёза
улетело облако и грустно
будто дым шафрановый
от старой сигареты
и солнышко смеётся
муравьи щекочут
встань с газона и иди
слон, хобот, серый слон