Тубус для панархиста

Как известно, у Поля Клее был младший брат-близнец, Франц Кафка.

Всё они делали одинаково: одинаково одевались, одинаково влюблялись, одинаково плохо ездили на самокате и одинаково долго лежали утром в кровати, или же одинаково вскакивали, забыв засунуть ноги в тапочки и босяком наперегонки бежали намазывать поджаристые тосты апельсиновым конфитюром.

Говорить об этом не принято, ибо нет совершенно никаких свидетельств и доказательств. Параллелизм их жизней положено считать стечением обстоятельств. Сам вопрос неприличен, как если бы кто-нибудь выдвинул предположение, что Калигула ввёл в сенат Россинанта (хотя перекличка имён слишком упорна для случайности). Предположить, что Попов и Маркони были сиамские близнецы крамола меньшая, не столь мове тон, как поставить в одну строку с Клее Кафку.

Не следует, однако, путать эти смелые, отчасти дерзкие теории, с лженаучной спекуляцией и горячечным бредом российских историков от интеграла, усматривающих общность корней у Самары с самураями, и далее добавляющих, что и вся Япония, вследствии раскола континента Му-му, открытого снежным человеком Герасимом, заселена широкоскулыми Иванами, не помнящими самоварного родства.

Пол Клее родился в Швейцарии и жил в Германии, а Кафка жил везде, квартируя преимущественно нигде. Нигде он навещал чаще прочего, где с далёких сизых холмов махал ему приветственно Поль, часто наезжавший в те места и подолгу там гостивший. Вечерами они обсуждали философию истории, дизайн интерьеров, судачили о своих золовках, показывали друг другу кто эскизы, кто рукописи, курили нюхательный табак и играли в трик-трак.

Позже Вальтер Беньямин, говоря о повороте головы ангела на картине Клее “Новый Ангел” отмечал связь модернизма с традицией, неразрывность. Вальтер Беньямин был падок на лесть. Он был слабый человек, история всей его смерти подтверждает это. Портретное сходство ангела с собой вскружила Беньямину голову, он говорил об истории, не думая об Ауре в Век Механического Воспроизведения. Формально Беньямин не расстался с картиной и завещал её Шалому. Он удачно привлёк её к теме преемственности и времени. Но Новый Ангел Клее смотрит не назад, а вдаль. Он глядит на Кафку, протестовавшего против бессмысленного умножения копий. Ангел Клее обернулся к горящим сингулярным рукописям — продолжая неумолимо лететь вперёд, к изданным Максом Бродом собраниям сочинений. Новый Ангел в виде Вальтера Беньямина своими пионерскими (первопроходническими) критическим работами разрушает Ауру Подлинности, и оглядываясь, видит грустного брата художника, пражского еврея, писавшего на немецком, больше всего не желавшего быть авангардом.

Менее всего Кафка хотел идти впереди. Его интимное бормотание было торо-идально, замкнуто само на себя, сакрально. Его галаха не была предназначена для чужих ушей. Беньямин, с одной стороны, тротилом минировал традицию, открывая галаху непосвящённым, и, таким образом, марксистски летел вперёд, а с другой, сам творил агаду, толмача своего протеже. Огорчённый непониманием Беньямина, Клее рисует колокольного ангела, чистую графическую работу, которая сама, пронизанная историзмом, отмежевывается от связи с историей первого ангела: позади колокольного ангела притаился улыбчивый ёрничающий карлик с полотен Босха, упорно следующий за лопоухим монахом. Сам ни то шагун, ни то пендель-раздатчик, слонокрылый ангел дилибомкает при ходьбе. Его лицо, кроме вылупленных глаз, не имеет ничего общего с Беньямином.

Пол Клее написал картину под названием Путь к Цитадели. Помимо нарисованных им прежде замков, кажущихся иллюстрациями к роману со-брата, эта картина вполне нарративна, или, как минимум, дианоэтична. Представляя с одной стороны орнаментальную работу, выполненную по всем канонам голубого всадника, она также отсекает лишнее согласно заветам баухауса. Таким образом, трансгрессия школы Кандинского соседствует с минималистическими принципами позднейшего дизайна.

Эта картина, на мой предвзятый взгляд, явилась результатом долгих обсуждений замысла Замков промеж Клее и Кафкой. Клее настаивает на том, чтобы в замке не было ничего лишнего, чтобы замок был простым кубом в духе ранних романских храмов. Кафка же видит скорее спиральный ход к нему, собственно путь к замку, и его замок вырастает как невозможность преодоления пути. Клее видит препятствия подхода к замку как регулярные, повторяющиеся элементы, равномерно распределённые на пространстве полотна или текста. Кафка же обозначает циклическое асимптотическое приближение к замку, восхождение на новый уровень через случайные, но и обусловленные обстоятельства, с помощами и падениями после пересечения со служанками Замка. Клее путь представляется как изломанная линия с красными указаниями стрелок. Эти указания подводят достаточно близко к замку, но в итоге ведут куда-то не туда, за границу поля действия взгляда зрителя. Совместной остаётся мысль, что указаниям можно и не следовать, что направление движения скорее намекаются, чем довлеют, и от этой мнимой свободы остаётся ощущение возможности достижения условной цели.

Коренным различием оказывается понимание сердцевины. Кафка не отступает от Замка, Клее же выходит за пределы замкнутости и говорит о Цитадели. Цитадель — это командная крепость, расположенная внутри или же рядом с городом. Кафка, собственно, сам следует идеи скорее цитадели, нежели замка, описывая всё селение прилепившимся к некой крепости, но Клее оказывается точнее в выделении функции командного поста и в том, что возможно, цитадель находится вне города, или даже, что цитадель нерелевантна городу. По Клее цитадель существует, управляя окружающей её регулярностью, собственно упорядочивая её, что можно заметить на примере структурного сходства всех окружающих элементов с самым крупным и выделенным цветом, предположительно собственно цитаделью. По Кафке замок находится в эпицентре, возможно, не существуя per se, но всё равно представляя гелиоцентрическую картину мира, с вращением, или циклоидным утягиванием в себя.

Но не следует ли нам предположить, что Клее был также подвержен влиянию Кафки, как Кафка был вылеплен идеями Клее? И что таким образом цитадель на картине никак особо не обозначена, а крупный прямоугольник есть лишь данайский дар любителю живописи, уловка для доверчивых троянцев? Цитадель может находиться там же, где жил кафка, т.е. нигде, но продолжаться везде. Так путь, обозначенный следопытом-швейцарцем, действительно ведёт к цитадели, если учитывать, что она находится нигде, но продолжается всюду.

Однажды я спал под Клее. Клее спал надо мной. Он висел поверх моей головы, в виде бюста ребёнка, а я всё ворочался от мыслей. После этой ночи я узнал о художнике много нового, а его идеи неточно повторяющегося орнамента надолго завладели моими неточно повторяющимися мыслями. Вот и сейчас, сворачивая и засовывая в картонный тубус картину “Путь в Цитадель”, которая завтра отправится panarchistу, я удручённо думаю — если бы я так не напился, возможно, мне удалось бы поговорить с Димой … Другая мысль, занимающая меня с момента узрения картины в Philiips Collection — это ориентация. Даже на репродукциях верх-низ и право-лево выбираются, кажется, согласно вкусу куратора.

панегиричное

какой кротовий норушный человище
каковы вислогубы и усаст сам есть он, этот кротовий норушный человечище, белёсый глазами
кроме как шерстью пушист он нет, исполинский вислогуб глубинный
нутрь средоточена вкруг его, ведома его рытью, сопредельна шерсти его металлической
нутрь в каждым рыке его и каждом замахе кайла и зацепе когтя и стане
прозорливость его много вёрст окрест по крупицам разносится клестами, иволгами и бобрами
где прозорливость падёт, там горячий источник или роща
горнило магмы ведает землероец отважный, познавший и тьму, мудрый в ночи
темень сковала его лопаты и жемчуга, стал он космат и пронзающ, ведает страх и холод он нет
проницающ сквозь этот норушный мощь-топ, славен потоком и поступью
человечище норушный кротовий какой он есть более нет
черны жемчуга его, бивни белы и ужи в волосах
подземные ходы ведут его в обход, острохвостого грызуна камней
нутрь его дважды есть, вовне удвоена, тихого топотуна прогулка
выходя из чрева земли, ступает костьми по ней и не воет
пляшет норушный зверь-человечище, залежей мягкий друг
ели и туи трепщут корнями на сто локтей вширь и глубь
бельма его как луны, овраги его бровей в вышине горят
когда роется новый ход тучи строятся вряд, молния и громя,
из разломов встают утёсы и валуны пляшут, как ягоды, скрежеща:
норушный кротовий человечищ-е или -о или -а

В гостях

Выпив литровую бутылку джина, я задремал.
Проснувшись, я стал брать у Клер Дени интервью.
К четырём утра Клер очень устала.
Вопросы я задавал весело, но медленно.
Клер отвечала снисходительно, думая, вероятно, о рекламе.
Вскоре она сняла парик и села на пол рядом со мной.
Мягкая неопределённая музыка играла.
Угасала беседа .
Спать мы разошлись вскоре.
Болела голова на утро, но я встал, надел носки и одежду, принялся помогать утихомиривать хаос пластиковых стаканчиков, обвисших пакетов чайка, тортного шоколада на скатертях, я ударное. Кружки снеслись на стол рядом с раковиной. Пустые бутылки из-под пива исчезали в солнечных лучах.
На заднем дворе лежал снег, маня возможностью слепить снежок.
Жена Клер Дени приготовила исполинский омлет. Вскоре Клер вышла к столу и мы выпили два стакана апельсинового сока.
Голова отступила, настала пора прощаться и уезжать.

P.S. на прощание мне дали пакетик с шоколадными конфетами
P.P.S. вкусными эндорфинными

Перепитии эпистолярности

Ах не пишет мне милый, не пишет,
Где он?
Он не пишет мне, сука, не пишет,
С кем он?
Он с Лилей! Он Сука!
С Лилией Славной, писем не пишет
Ни строчки, ни звука.

Он выхухоль, мой ненаглядный, он скунс
Не пишет по будням, не пишет по праздникам
Верблюд он с двугорбым брюхом, читай карапуз.
В праздник (гулянье) нет бы сидеть во тьме
Корпеть над ладанкой или лампой:
Бумагу марать пером — пишет тебе имярек
Многознакомый — нет! голый в хмельном азарте
Бежит по пустынной улице, очутившись на ней во сне
И решив никогда более не просыпаться.

К чести спящего можно отметить то, что
Во сне возвращался с почты, купив листов
Для испещрения архаичными знаками слов
Конверта, клейкой маркой превращающегося в письмо
Но
Увлекся процессией шпагоглотателей и шутов
Наряжен ими в женское платье и крепдешин
Бежал демонстрации впереди,
Хлеща апельсиновый самогон.
Представительный господин
Из под полы пальто ему протянул гондон.
Сновидец перевернулся на бок и задышал,
А не проснулся, как этого ожидал
Другой господин, податель сего письма
Бросая бумагу в узкую прорезь глаз
Спящего адресата. Перекроив рассказ,
В шлёпанцах и халате
Он поднимается с этажа на этаж
Проверить почтовый ящик.
Обнаружив корреспонденцию (почтальон
Пока не приносил газеты, а с ними новости),
Заспанный и патлатый
Свинья всех гвиней, крысорылый удод, муфлон,
Безухий фенек, саблезубый урод, толоконный долдон
Расковыривает пальцем послание
Ещё не ощущая себя персонажем,
Удивлённо читает:

Ах, не пишет, не пишет
Ах, не пишет, не пишет
Еле спит, еле дышит
И не пишет, не пишет

Борьба бобра с козлом (Ход Бобром 2)

Бобр привстал на широком лысом хвосте, сжав короткие лапки в кулаки и осклабив резцы. Когти больно впились в запястья.
Козёл жевал махорку и был привязан к плетню толстым пеньковым канатом.
Вводит во грех — думал бобр.
Козёл сплюнул жвачку на бок и посмотрел на бобра.
Кацап! — думал бобр.
Бобр решил напасть первым. Он встал на четвереньки, бодро обежал привязанного козла и подточил соседнюю ель. Дерево рухнуло на сельпо, послышались крики спасшихся и погибающих.
Козёл оттанцевал от плетня и потрусил по пыльной дороге навстречу бегущим на помощь людям.
Бобр мчал опушкой, не сводя с козла круглых глаз.
Достаточно обогнав его, бобр подпилил сохнущий тополь. Упав, дерево перегородило дорогу и козёл потрусил в обход. Обогнув падалицу, козёл что-то проблеял и продолжил путь.
Порчу наводит! — думал бобр.
Промедление смерти подобно! — также думал бобр.
Бобр выскочил из осоки и напал на козла. Он успел выхватить из его грязной вонючей бороды клок, когда козёл резво поскакал вперёд. Отставая, бобр упал на четвереньки, высоко загнул голый широкий хвост и кинулся вдогонку.
Вскоре погоня оказалась рядом с церковью.
Уходит! — думал бобр. Он начал загонять козла в святое место.
Козёл, испуганно цокая, забежал в храм. Пыльные витражи прояснились. Когда его копыта оказались вровень со скамейками, раздался звон треснувшего стекла. Шандалы задребезжали.
Антихрист! — думал дьячок, пятясь.
Козёл задрал голову к образам и закричал.
Крест, венчавший маковку, треснул и упал на скат крыши. На месте креста мелькнула бурая тень. Не выдержав удара, крыша проломилась. Стропила отчаянно заскрипели. Брызнуло стекло дальних окон.
Перепрыгивая через скамьи, козёл поскакал к алтарю. В это время распятье накренилось и фигура деревянного человека отделилась и стала падать вниз. Ударившись оземь, деревянный венец отлетел и ударил козла по лбу.
Козёл перестал метаться, замер и начал озираться вокруг. Козлиный обидчик бобр раскачивался на светильнике. Набрав скорость и расставив все четыре лапы, бобр прыгнул вниз, направив своё тело в сторону козла и дирижируя хвостом. Козёл мотнул головой, словно отгоняя от себя навязчивое видение, и насадил бобра на рога.
Крыша церкви окончательно просела и начала медленно оседать внутрь. Из рушащегося здания выбежал козёл, неся на своих рогах окровавленного, но ещё живого бобра. На шее у козла болталась толстая пеньковая верёвка. Не разбирая дороги, он кинулся в лес.

Топонимика предместий. Подход №3

На Кладбище жило великое множество Жуков. Кладбищенские жуки были либо чёрные и круглые, будто тугой горшочек на ножках, либо продолговатые и чёрные с гофрированным брюшком. Продолговатые и чёрные назывались Могильщики. Чёрные и круглые никак не назывались, были безымянны, или моя память доставила их мне такими, в спичечных коробках с пропитанной эфиром ватой и отлетевшей этикеткой. Круглочёрные жуки были резвы и жили в траве, а могильщики передвигались степенно и обнаруживались на утоптанных дорожках и взрыхлённой земле. Атеист, я приносил жука-могильщика на распахнутой пятерне и показывал — вот, жук-могильщик! Ты умрёшь или кто-нибудь у тебя умрёт — уверяли меня. Будущий несбыточный энтомолог, я хмыкал на суеверную простоту и не позволял другим убивать жука-могильщика. После на ладони оставались жёлтые, а иногда коричневые пятна секреции, которой он оборонялся от моего незваного ковра-самолёта. Какое-то время я думал, что это повредит моему здоровью, но, наведя справки у компетентного лица бабушки, отверг глупую мысль о жучьем яде, проникающем сквозь кожу.

В разное время года на кладбище также произрастали Щелкунчики и Светлячки. Щелкунчика нужно было поймать, а светлячка не нужно. Пойман, светлячок оказывался мелким мягким червяком с долгим неприятным брюшком и недоразвитыми крыльями. Щелкунчики же жили на земле и на листьях сирени. Положенный на скамейку щелкунчик изгибался, громко бил головой о деревяшку и взлетал вверх. Порой он снова приземлялся на спину — такой щелкунчик признавались эволюционно неприспособленным и снимался с забега щелчком в траву. Пригодный балерун перекочёвывал в кулак. Разжатый щелкунчик выстреливал с ладони, иногда расправляя крылья в падении. Вернее, надкрылки уходили вбок, и он выпрастывал прозрачные кофейные крылья с шёлковыми прожилками. Такой щелкунчик звался Летучий Голландец.

Когда сирень расцветала, появлялись Жужжалки. Слоники были царями жужжалок. Я не любил слоников, несмотря на всеобщий восторг от их тяжёлого крылобоя — они были южными колибри, единственными из доступных. Слоники сосали нектар из гладиолусов, которые я полагал цветами вульгарными и крестьянскими (на белорусской даче они росли огромно и пышно). Слоник был мохнатым и бестолковым, я ловил его сачком, чтобы немедленно выпустить. То ли дело Шмели. Они были полны опасности. Во-первых, они жили в земле и найти норку шмеля было признаком следопытства и восьмого дана по шмелеисканию. Во-вторых, шмели угрожали. В третьих, существовали чёрные шмели, с иссиня-металлической шёрсткой. Чёрные шмели казались смертельными пулями дум-дум, и, возможно, были ими.

Однажды меня ужалил шмель. Я поймал его по всем охотничьим правилам — вечерело, шмель шёл на посадку в нору и я подсёк его зелёным сачком. Аккуратно я стал брать его с боков сквозь прозрачный нейлон. Что-то пошло не так и я громко закричал. Я кричал долго. Мне не было нестерпимо больно, но нужно было что-то делать, нельзя оставаться невозмутимым когда кусает шмель. Рядом со мной стояло цинковое ведро с водой. Опусти в него палец — советовали мне. Но ведра не было. Я вращался на одном месте и кричал в поисках ведра. Шмель тяжело выбрался из неловких тенет и улетел.

Топонимика предместий. Подход №2.

Я жил в вечнозелёном Военном Городке. Крайний его предел с Юга ограничивала кирпичная стена, сложенная из ракушечника. Камень был пористый, жёлтый, жилистый. Пористый и жёлтый как сыр, а жилистый, как горло старика. За этой стеной располагалась воинская часть.

Номер воинской части я забыл. Я забыл номер воинской части. Потом, возможно, я вспомню номер воинской части. Пока же я лежу в палате и знаю, что за окном есть надпись на немецком языке.

Солдаты перемахивали через забор и бежали в город. Они были в сапогах, но заранее без пилоток. Пилотки запасливо закладывались под ремень. В десантниках было множество роста и удали. Молча они рушились с неба и, пригнувшись, бежали, не обращая внимания на меня, шевелящего доской костёр. У них были острые кадыки.

На западе военный городок касался Нахаловки. Демилитаризационной зоной служили полоса расшатанных сараев с оврагом, обсаженным южным тутовником — шелковицей. В одном из ветхих сараев во время его непроизвольного саморазвала от дождя, ветра и настырных экспедиторов была найдена ржавая чугунная печка-буржуйка. Её укатили в качестве трофея и доказательства вылазки и установили на южной границе, печь картошку и наблюдать за падающими самовольщиками.

Солдаты были могущественны. Однажды ночью через забор перелетела женщина. Она упала, ударилась, крякнула, и, пригибаясь, убежала.

Я шерудил палкой в золе буржуйки. Из автомобильных скатов была сложена резиновая мебель. (Правее воинской части, если стоять лицом к жёлтой стене, находился Таксопарк. За три папиросы Красный Богатырь солдаты взяли из указанной им кучи лысые покрышки и переметнули их через хребет). Звездопад с печёной картошкой и трибунальными дембелями стал одним из прожжённых августов.

Нашу буржуйку скоро украли сорванцы попроворнее и Наше Место перенеслось в какое-то другое место, а именно на Площадку, где собирались Ребята. Площадкой место называлось ввиду того, что жители четырёх окрестных домов, опоясывавших площадку, называли её Детская Площадка. Нелепое казённое название было обрублено в модное слово. С площадкой, помню я, была сложность ввиду наличия другой площадки. Сложность состояла в том, что это была одна и та же площадка, и занимала одну и ту же территорию. Но Наша Площадка располагалась в верхнем левом треугольнике, а Другая площадка располагалась в правом нижнем углу. Другая площадка была настоящей детской площадкой, с зелёной металлической шведской стенкой и Турником Пржевальского, широким и низким.

Солдаты туда не забредали.

Топонимика предместий. Подход №1.

я жил в Военном Городке. его так все называли. все, кто в нём жил. жили в нём отставные военные.

через дорогу была школа. школа была пронумерована Тридцать Пятым номером. я в неё не ходил.

в десяти минутах ходьбы была другая школа. в хороших пифагорейских традициях школа была посчитана Девятой. когда я пошёл в школу, её перенесли. она располагалась рядом с Семинарским Сквером, пока её не перенесли.

Семинарским сквер назвали старожилы. они называли его так потому, что в здании школы, которую позже перенесли, раньше была семинария. туда поместили корпус Завода Фиолент.
(курилка совершенно не поменялась от смены обитателей. в тёплый усатый день дурно пахнущие дядьки, точно также, как ранее хохотливые монашки, выходят посмолить пахучую пахитоску. мужская семинария, так, для красного словца)

в военном городке когда-то давно был разбит небольшой сквер с фонтаном. его, этот сквер, называли Бассейка. называли его так ученики тридцать пятой школы, которые жили в окрестностях военного городка. и не только они. я не застал фонтан льющим. он был срыт и заложен светлой бетонной плиткой с четырьмя дорожками, прочерченными крест-накрест, и в таком виде остался у меня.

в другую школу я ходил на автобусе. садился на Икарус и ехал, в зависимости от маршрута, несколько остановок. икарус был жёлтым. не исключено, что на мне был ранец. следующая остановка была Центральный Рынок. можно было пройти через него. можно было пересесть на троллейбус. маршрутов автобусов было два — номер Один и номер Девять. были ещё какие-то маршруты, но они забылись. номер один, кажется, делал на центральном рынке разворот. девятый довозил до угла парка и безымянной улицы между парком и Соко

здесь заминка. завод не мог быть сокоперерабатывающим, ибо он его выпускал. но я помню его именно как сокоперерабатывающий. может он был яблокоперерабатывающий? но неужели этот завод не делал сливовые соки? я не знаю ответов или забыл их. по дороге в школу слева была крашеная синей извёсткой высокая стена завода, а справа Парк Имени Тараса Григорьевича Шевченко. я шёл слева.не исключено, что на мне был ранец, в ранце пенал, в пенале ластик.

первый автобус вёз в Спальные Районы, я забыл, как они назывались. он ходил чаще чем девятый. когда я стал ходить в школу, кажется, были другие маршруты или другая нумерация маршрутов и микрорайон, кастрированное чиновничье словцо, с забытым именем ни то строился, ни то не был. троллейбусы от рынка шли мимо парка кроме двенадцатого номера, который огибал школу по высокой дуге далёких пыльных улиц. иногда я жил в спальном районе Залесская. там было скучно. поэтому я жил в Военном Городке. ездить я любил на девятом, и он оправдано привозил меня к Своей Школе.

краткая дорога до девятой школы, а чаще из, пересекала кладбище. кладбище называлось Кладбище. так его называли все жители района, сопредельного Кладбищу. район, сопредельный Кладбищу, назывался Нахаловка. так его называли все, кто жил рядом с районом Нахаловка. В глубине района Нахаловка была тюрьма, следственный изолятор, колония или просто дыра в земле, обнесённая высоким забором с колючей проволокой (у девочки во дворе росли глаза с колючей поволокой). Вокруг этого места селились нахаловцы. Возможно, это были жёны, сёстры и матери ушедших в дыру в земле. Возможно, это были вышедшие из дыры, не в силах отойти слишком далеко. Может, это были те (и семьи тех), кто часто входил и выходил в и из дыры и дыру в земле.

молодые нахаловцы были те они, которые также называли сквер Бассейкой.