the Квас

по мотивам разговоров с the

на коптевском рынке
продавали продукт, что тревожил сердца
назывался продукт the Квас
был он нов, пах амброзией
насыщал
пил его, тот кто лучше нас

а ещё the Квас омолаживал жён
выпьет штоф, бывает, карга
и уже идёт и поёт с молодым мужом
красна, весела, налита
стала персик, была курага

кто the Квас попил, тот, считай, пропал
нет дороги назад, не зови
в небеса взлетит, станет там кружить,
и покинет мир, улетит к своим,
лишь the Квас его визави

был the Квас и любим
был и не любим
за двойное его нутро
за блаженство его, что текло в стекло
и за грубость его ноги

но пришла беда — изобилиё,
заменила еду на сон.
заменила на прозу прозрачный стих,
отняла надежду у малых сих
на посмертное царствиё

там где хряк нарождался,
родился слон
хлеб с водой стали прошлым днём
на задворки жизни ушёл аскетизм
и the Квас увязался за ним

рецепт the Кваса
забыт давным давно
а был кровавей мяса
хмельнее чем вино

Самодонос о неписании самодоноса

пора начать писать — но не художественный вымысел, а сквалыжные письма, заявки, требования, опровержения. Писать в краеугольные ведомства и ночным портье — кому записку, а кому меморандум. Направлять всем, с кем нужно обсудить, перемолвиться. На письме всегда жаловаться, обличать, обвинять в несправедливости, в чудовищной, необузданной несправедливости, бесчеловечной, вы слушаете меня — антигуманной, я настаиваю, она вкрадывается в нашу жизнь по недосмотру агентов малых сил и должна быть немедленно исправлена, распишитесь в получении. Однако, вместо взыскуемого реактивного ответа, не притворив, заходит в мою каморку сам агент малых сил, и, в спешке целеустремления, не замечая в ней никого, выписывает срочный штраф за им же не прикрытую дверь, через которую (в, точнее, в чьё отсутствие) уходит ценный кислород, выдавливает он под копирку, старательно высунув раздвоенные аспидные языки. Как затвором, перещёлкнув колпачком ручки от моего прочного хлопка по спине, агент вскакивает и наконец видит тень владельца жилища, отставшую от стены, и вежливо указывающую, что штраф был выписан мне за его рассеянность, и что он след быть переписан на агентову малосильную фамилию. В ответ же выясняется, что обжаловаться могу до скрюченных кулаков, а бланк раз истраченного неподлежим утечению, ибо вечен. Оттого, радуется ловкой выходке агент, держите квитанцию, и сетуйте в суд! или же — глумясь, наряжает ухмылку пакостливый посетитель, — начните писать заявления в главк, сперва для успокоения нервов, для себя, так сказать, продолжает он, гаденько хихикая, в стол, а после, иззоилив шариковое жало, отправляйте некоторым заведомо безопасным адресатам на рецензию

тогда и возникает желание строчить, много и обильно, скучно и ровно, грамотно и тоскливо, всякую кляузу предваряя — тем, кого это может коснуться (и намеренно пачкая бумагу под конец письма). Писать, воплощая не письмо, но скопидомство, писать, не взмывая, но сутяжничая, выводя каракули на чужом языке, делая это безостановочно и тратя всё свободное время — пишу всем тем, кого это касается, заранее передёргиваясь от липкой возможности контакта, ибо круп соседки заслоняет окно во время просушки белья, пишу, ибо великанша нависает над моим балконом, набрякшими молоками заслоняя пыл дня, выдоите или запретите сушить бельё — в одну инстанцию, скажем, в отдел грузоперевозок, где, кажется, опять посеяли мои книгопочты, уж месяц как. Отправить, конечно, случайно, перепутав конверты и вложив домохозяйничающее, сообщающее о нужде в домработнице, скромной, непьющей, образованной женщине с тяжёлыми красными руками и жизненной сметкой, в пакет, идущий в отделение жалоб местного муниципалитета. Также нагнать тучи цидулек в прочие отделения человеческого общежития, порой, не зная адресата наверняка, и вписывая получателем вахтера института социальной инженерии, лично в руки, рацпред, например. Или — в министерство по делам коллекционеров и любящих списки (исключая выкладывающих реестры будущих ед на холодильнике) — предлагаю распустить ваше учреждение на бессрочные каникулы ввиду утери связи с жизнью. Не счесть посланий, которые бы ушли от меня в полицейские участки (даже сейчас, выпуская воображение на секундную волю, я вижу их номера, записанные в столбик вдоль длинной газетной страницы), это была бы трепетная, а в то же время безыскусная проза — от петиции на разрешение огнестрелять до объяснения в своей полной невиновности в неслучившемся, случайно подсмотренном в газете, ехавшей в метро на соседних коленях

одна только картина этой всеобщей гармонии, самоутихомиривания, этой новой конкретности, в которую не войдут стилистические излишества, но резво взойдёт на борт функциональное письмо, всегда преследующее некий замысел (вполне ощутимый на недельном бюджете), но не всегда посвящающего случайного перлюстратора в тонкость сделки, умерщвляет пороховой треск воображаемой печатной машинки, на покалеченных листах которой объединились бы лаконичность приёма (прошу действовать по получении), высокие цели (справедливость, идеалы), конкретность действия (убейте наконец не спящую третьи сутки зимы легкораненную муху!), ответственность перед подписью (резиновое факсимиле, найденное на помойке) и уважение к читателю — с неизменным уважением, искренне ваш, дата, подпись, белый остаток

Выход чёрного

я пришёл, заряженный энергией
от космических каких-то хуен
сверхгалактически нервен
словно карлик небесный, бел и буен

звёзд заряд пролился на меня
атомов дождём неувядающим
в струях хладноплазменного огня
по бульварам несу хуйню, и хуйня
пылает

метеоры моих ресниц чертят
в небесах сверкающие абляции
свет великой хуйни достиг планеты Земля,
не сломив упрямой её гравитации

астрохуйни, пришлите фотонов ещё
в этой чёрной дыре мне погано пышется
не хватает ватт и вообще —
это ваш орбитальный просчёт
отправлять вольфрамового посла
на планету без электричества

чудеса в чудесе

утром пришла повестка о том, что могу сменить работу
вечером поехал на интервью и прошёл его
после чего стал выпивать — три махиты, после — кино, потом в винный бар: бокал белого, два бокала игристого, анисовая граппа
перечень этот к тому, что когда меня остановила полиция и спросила не пьян ли я, я решительно и пьяно ответил — нет, не пьян, дунул в трубочку и вышел кристально трезв
для куража уже по приезду домой решил проверить состояние счёта и обнаружил, что дурацкий платёж за мифическую царапину рентованной машины с меня сняли
обычно, коль вытягиваешь такой улов, даже много более бледный удачами, то невольно ухмыляешься — день рождения сегодня, что ли. но вот сегодня как раз не придерёшься

страшно засыпать, вдруг завтра всё вернётся назад

Любовь к оружию

ты похожа точь-в-точь на лёгкую фанерку
из которой пионеры сделают планер

В чайна-тауне сан-франциско (достигнув тем самым максимальной топонимической привлекательности) купил нож (тоже звучит симпатично: небрежно-буднично, молодцевато, опасно и окончательно — купил, а не интеллигентское видел). Зашёл в унылую туристическую лавочку и обнаружил в ней бутафорский отдел холодного оружия, который при внимательном рассмотрении оказался отделом холодного бутафорского оружия, и так это буффонское прилагательное и гуляло от денотата к денотату. Сподобившийся мне нож шёл в чёрных водонепроницаемых ножнах и оценивался по числу отверстий в рукояти, минус скидка на мизинец, итого четыре доллара. Заслышав мой интерес, мне дополнительно выложили на прилавок калёные кладенцы с драконьими гардами, весёлые лисички с тонкими пастями, а также простые мясницкие тесаки для ревнивцев. У моего выбора был барт-альбинос с голубыми щёчками, но голубые должны быть на маузере, а я так и вовсе хочу на револьвер (эхо войны с веллеровскими соблазнами: пальчики с маникюром гладят щёчки нагана, такой мы тебя увидели, юность мира, Кубана). С недоумением оглядывая себя, расплатился.

Глупость покупки, её странность, никак не объяснимая прошлым, при вспоминании рождала тихий зуд недовольства, изжогу напрасно съеденной плитки грильяжа (не недовольство лишней вещью, вещь ощущалась именно как нужная, но растерянность перед незнанием — зарёкся ведь не есть казинаки, и на тебе). Раньше я ни то чтобы собирал ножи, но ножи у меня были. Иногда я их покупал, платя ритуальный рубль, иногда вкладывал в ножны символические, всегда кратные десяти, доллары — как правило для того, чтобы позже переподарить/перепродать за неизменно убыточный целковый — но это были чем-то знаменательные ножи, как мне удобно сейчас думать. О, это были лучшие ножи — подзуживает внутренний озорник. Один, первый, был гигантским хуезаменителем с тремя кровостоками, пилой, кастетом и проволкорезом. Другой, но не второй в хронологии, был выклепан из трофейного немецкого золингеновского штыка, и тем казался ценен, несмотря на неуклюжую оленью гравировку с одной стороны и охотничьи лозунги той же, что и ковыляющий сохатый, грации, с другой. Энный нож был коротким стилетом, горизонтально цепляющимся за пояс, любовно сделанный знакомым таможенником, при вручении живописавшим прелести вскрытых аорт. Он (таможенник был под стать стилету) клался между указательным и безымянным пальцами и был предназначен не для проникающего удара, а для рубящего движения — шея, открывавшаяся при заходе с тыла или прочерк бессильных сухожилий по бокам. Между этими стигматами отрочества вскакивали ещё какие-то коварные выкидушки, какие-то стреляющие лезвиями многозарядные устройства, тупые демобилизованные кортики да неуклюжие мачете для рубки хлебных буханок.

Самолёт легко и без настырных вопросов пронёс выкованную в китае сталь в нью йорк (меня не оставляют идеи москвы с нагасаки). По прибытии я положил нож на полку над холодильником, играющую роль антресоли, и играющую это роль хорошо, с партером, доверху забитым хламом, а теперь и зачехлённым ножом, подложенным снизу и скрытым прочим брикабраком, таким же загадочным в своём происхождении, как частые шестядисятиватные лампочки, болтающиеся там на всякий случай, как клакеры. Несколько раз я оголял его, в последний раз сейчас, чтобы отсканировать.

Купленный нож — обычная побрякушка, скрипичный ключ дворового детства, на котором можно наигрывать разве что звонкие мелодии подворотного попрошайничества, пятирублёвый гоп-стоп на старушке (как би-боп примерно того же времени подходит под увесистый и круглый кистень налитой головы пузатого трубача). Шёлковый жгут рукояти уж вовсе смешон — намотать на запястье, чтобы орудие не выпало в замахе. Нелепое приобретение в нелепейшем месте стало, вероятно, одной из первых подачек отходящей молодцеватости, закланием неслучившейся удали. В кризисе среднего возраста я стану покупать не серый родстер-бокстер порше, а его жёлтую модель в масштабе 1:52, представляя себе, как целый год каждую неделю сжимается шагреневая кожа подлокотников, исполняй этой тарахтящий догоняй желания. А чепуховый нож мне нужен будет, чтобы вырезать на оставшемся клочке коже свои инициалы.

Всё себе как следует объяснив, я отправился спать.

Последний геройский

(заметки из цикла новая искренность)

1. Герой сервилен

Вне служения он лишь балагур, обормот, бестолковый удалец, пропойца, а по большинству — печной лежака. Герой несамостоятелен в том смысле, что его сила, наглость и напор чрезмерны по отношению к нему самому и не требуются для решения его собственных задач.

Герой вбирает в себя чужую нужду, нужду как страстное желание, la petit object a другого, впитывает её, словно губка. Это страстное желание настолько больше обыденных замахов героя, что контраст, разница масштабов позволяет говорить о возвышении над собой, о выполнение немыслимого для себя во чьё-то имя.

2. Герой аппроприирует большого Другого другого малого — т.е. потребляет Мечту Вождя.

Эта Мечта Вождя остаётся им неотрефлексированной, воспринятой некритично, а сам он обращается в механизм осуществления чужого фантазма. Он не размышляет над целью действия, оставаясь, однако, хитроумен в его исполнении. Его способность поместить в себе Мечту Вождя, не переварив, делает его фигуру большей, нежели фигура вождя. Герой желает бесконечной пустоты другого, своя пустота для него слишком мала.

Уткнувшись в пустоту чужого желания, Герой становится бесстрашен. Его бесстрашие — это не смелость, а отсутствие испытывающего страх субъекта, тяга вакуума к заполнению реальным.

3. Герой — это антикастрат.

То есть у него не просто большой хуй, у него суперхуй.

Задача героя состоит в том, чтобы дорасти до своего символического хуя — задача невыполнимая, ибо никто, а тем более герой, не знает размеров своего хуя. Хуй героя беспределен, как космос. Герой не ищет женщину в качестве ножен, герой ищет место окончания своего хуя как начало своего отсчёта и выходит за рамки галактики. Иногда герой прикладывает женщину к хую и видит, что она мала.

Фи Большой Медведицы есть яйца героя.

4. Мегаломаньяк в поисках униженного себя

Чем большую пустоту вобрал в себя герой, тем более истерическими становятся его поступки. Ничто чужого желания растворяет, рассасывает я героя, отчего он становится нервен и припадочен. Его поспешные действия есть симптомы переваривания Чужой Мечты. В момент сопротивления пустоты героя пустоте мечты, в момент обнаружения разницы движения этих пустот, может возникнуть Настоящий Герой. Этот конфликт не рассудков, но желаний.

Настоящий герой есть Трикстер.

5. Бог как Мечта о Мечте

Обнаружение границы Мечты Вождя, границы, на которой происходит конфликт с la petit object a героя, (маленькое а которое ищет невмещаемое, чтобы познать и унизить себя) означает фиаско тотальности чужой мечты, её узость. Осознав предельность Мечты Вождя, герой начинает собственную одиссею в поисках беспредельной Мечты. Не найдя её, герой начинает мечтать о мечте, или, иными словами, конструировать единого и всемогущего Бога, который сможет обладать Беспредельной Мечтой.

Мечта о Беспредельной Мечте есть поражение героя, проигрыш, обусловленный началом собственной рефлексии. Его хуй опадает, он сам съёживается, горбится, читает до первых петухов Павла Флоренского, ничего не смыслит в астрономии, надевает помятый пиджак поверх рубашки без галстука и в таком виде идёт в пыльный офис с шумным, но исправным вентилятором. Он курит, говорит, что много думает, иногда машет головой перед монитором, изредка встречается с прежними однокашниками, пишет на листках какие-то заметки и складывает их в стол, никому не показывая.

Замечтавшийся герой есть неприятный интеллегентный мудак.

сурок, мой ласковый и нежный

сурок, мой ласковый и нежный, всегда со мной, дарит цветы, дарит надежду, с хозяином на ты, привыкнув его видеть без одежды, приносит мячик брошенный, подносит тапочки, запомнит сон непрошенный, встанет на задние лапы и ошарашит:

сегодня мой компьютер поздравил меня доступным ему способом. несколько бестактно и несколько заблаговременно, но я люблю свой компьютер не за это, он высветил напоминающее окно, которое сообщало: день рождения, -бря 2004 года, пятьдесят одна неделя задержки. и жёлтый колокольчик.

Номер

Здравствуйте, я саблезуб,
Бесплоден.
Чушь на усах от крынки
засохла:
жаден до белого цвета,
кровостока пустого.
в пасть погружая
отверженную дрессировщицу
челюсть легко захлопнуть.
несильно сжать так,
чтобы зритель охнул,
и чтобы не дать
его оху сбыться —
языком потрогать затылок.
недоумевать — кто это баба
что она дрочит в цирке
почему не смеётся,
не хохочет, как дети
при виде клоуна
что она ищет в чужом, грязном рту
думает, что лучше выглядит
безголовая?
хочет к своему телу
мою морду?
или вспоминает маму,
которая
через час после стоматолога
гладит ей голову,
успокаивая: терпи, так надо.
подумаешь — тьфу!
и выплюнешь
эту волосатую гадость

а?

многие уехали в чернигов
некоторые в алмаату
в пригороде жили строгие

вместо пастилы протягивавшие не ту пастилу, а горькую на вкус, но такую же тягучую, как та, только темнее и твёрже — откусывая от неё, менее всего хотелось называть её нуга, скорее хотелось звать её — скорее, дорогая, иди сюда, здесь сладко, но слыша ответ о том, что вода недостаточна горяча, а пар сух, она выходила вон, выпуская его навсегда, на балкон, где сохла, откуда через полчаса возвращаясь много мягче, словно подтаяв, и не зная (и не желая знать), как готовить еду, доставала коробку с влажной калькой, вынимала брусок, протягивала, вопрошая — хочешь?

соглашаясь с хочу, вспоминаешь, как в вагоне худые из первой строчки кричали, что навещают армию, в которой служит жених, их слова пропускали мимо гладких рук, трогавших бёдра и молнию на юбке, подсаживая случайную спутницу на верхнюю полку, тут же карабкаясь следом и, не получив ожидаемого отпора, остаток ночи слушали перестук, считали храпы и клацы зуб, и не могли решить, как удобнее проснуться, вместе иль порознь, и не лучше ли перелечь на соседнее место с отдельной подушкой, подальше от этой невесты, ставшей всё-таки чересчур под утро

выходили в тамбур, в котором женщина в расстёгнутом кителе, расставив ноги, мутно и веско говорила, потрогав за хуй, — лопух, и, хлопнув дверью, улыбалась сквозь грязную занавеску, некогда белую, как коробочки хлопка и жёлтые зубы горбоносой и жилистой фотографии рядом с распухшей матерью, пятью дядьями, etc: несметными родственниками и знакомыми, уходящими вглубь паспарту, среди которых выбрал себе кисею троюродной тётки, жадно евшей хурму и таращащейся исподлобья, будто отберут лакомый журнал, обещанный столичной племянницей и не взятый из-за таможни

теми многими некоторыми, кого бежав, приходишь к тем строгим, у которых куриные губы и пухлые пальцы ног, чтобы раздельно устроить душ, уменьшая друг другу напор на кухне и попутно читая вслух набормотанное за день, для чего на эмалевом фоне платка ещё не остывшей во рту кузины (чит.выше), вывеcив мокрую голову, одетую в сетку и расплывшиеся очки (обезглавив тело на время, пока кипяток не схлынет), кричишь в коридор, что многие уехали в чернигов, не к кому, а куда, сделай колонку потише

тихогромное

Я непер и едал
Я жил в краю далёком
Там было мало сал
Там было мало ко
Мне видно, как сейчас
Над пламенным востоком
Летит какой-то зверь
До зверя далеко
(Парит себе высоко
Взобравшись высоко)
И непер говорит,
Кося лиловым оком
Едал, летим со мной
Поимствовать зверя
Он там парит один
И кортик с кровостоком
Неперу дал едал
И занялась заря
И пламенел закат

Составив меня, непер и едал взлетели
Лечу над родными местами, руками маша
Там, за горами, над облаками перистыми
Аэрает крылатое нечто, еда моя

Распавшись на двоих
Я зверя окружили
Но страшно стало мне
На этой высоте
Когда бы одного
Всего из нас убили
Пошёл бы я на дно
И жили б мы на дне
Едал, пора назад
Непер, реверс на полный
Мы полетим домой
И ветер паруса
Нам, как стакан, наполнит —
Хлестнём его бока
И пыль из-под копыт:
Пускай его летит
Мы не хотим в могилу
Я непер и едал
И дальше буду сыт