Сказочное

я неписом. запойный обалдуй,
я жду ружья, чтоб выпалило в воздух
и разбудило б мой смятённый дух
но порох отсырел, протухли звёзды,
и спать пора, ибо довольно поздно

довольно для того, чтобы желания уснули
желание писать, кропать, корпеть, строчить
желание ружья — чтобы дуплетом пули
какая-то хуйня, не пули, а картечь
вот этот-то сюжет и надо оживить

дуплетом чтобы дробь сшибала сов залётных
вальдшнепов молодых, фазанов озорных
чтоб ноздри распахнув, стрижа ушами воздух
скакал мой вороной, холёный конь надёжный,
хлестнёшь его бока — и бурундук из-под копыт

взлетает над землёй, парит от ели к ели
чирикает скворцом, а сам мохнатый зверь
с крылами из парчи. и шерстка еле-еле
светится вокруг его красивой головы,
и шубка в полосах и хвостик куц как смерть

прекрасный улетун, сверкнувший над травою,
как отчество твоё, откуда ты пришедш
как описать твой вспорх, замах крыла кротовий …
рот полон жухлых слова и ледяная жесть
рвёт болью сердце мне на тврдый знак и ять
всё бесполезно, бес, ты не прошёл экзамен
и наливаю вновь, и не пишу опять

Винок

а вы получили своё вино, в коробке прямо с фургона, придя на почтамт после долгой дороги в самом конце седьмого?

коробка красная, хоть пляши, на ней человек с бутылкой; коробка красная, хоть пляши, на ней человек нарисован; коробка красная, хоть пляши, на ней человек зарифмован с другим человеком, который пыхтит, неся коробку до дома, и видит — в машине кто-то сидит, и выбрит его затылок

эй, альтер, на пятую не подкинешь — там я проживаю, а также ты. кстати, есть неплохой зинфандель, заходи — посидим, обсудим проблемы. не эта дверь, а другая

вспоров упаковку, откроем вино. нальём, буравя стеклянным взглядом себя, отражающего его — заводного, но несмешного. стакан-звонарь, ключ-на-старт, фольга, штопор, декантор, мало. ещё по одной, и пойдёт смирнов, гитара и хруст бокала. сколько нам надо дойти до слёз — немного: удвох и красный напиток

шагай, не трусь. впрочем, ты и так знаешь всё in and out. упрямый гальский — болтун, дурак — вкрался на место помарок, и как его поломать, перетолмачив на нашу сивуху с квасом — не знаю, но порицаю: туда-сюда, назубок, взад-назад, тыр-пыр, вход и выход. туалет — направо, а после прямо

колька не выйдет

Не сможет выскочить, занят или запутался в гамашах, иль черевички не найти, или пропал, сгинул — не выйдет, ничего у вас с ним не выйдет: ни озорничать, ни хулиганить. Хватит жечь соседские газеты! Вот те на, выпустите кольку, изверги, не одному же гулять, пустите наружу его, что он там, в смраде и заперти, когда тут — снежки, пушистый мох, обжигающая прохлада, ёжистый мороз. Не выйдет колька — наказан (две странницы вечных, гулять и наказан, не ходят одна без другой).

Отчего заперт? Где оступился этот аскет, чем провинен, как оскользнулся, неужто бабушкино варенье? Враньё, он не из сластён, напротив — перчист. Рукоблудие под партой? Тоже мимо — робкий мних, он женился через много лет на деревенской дурнушке из чувства ложно понятого долга (после, много позже, уже в прыщах). Почему не выйдет сейчас, в снег, салазки, луну, тёмные тополя, отломанный зуб, порванные варежки, что за порча на нём, схимничество до срока?

Колька варит клейстер. Этот тягучий, умопомрачающий запах, жирный, тяжёлый одор, оранжад щёк, пакля в кухонной двери и деревянное вёслышко в жестяной консерве, чтоб не загустевал. Мутная жидкость с ледяными пузырьками в пригоревшей куличной банке, ожидание коричневой густоты — скрыты за приоткрытой дверью и лошадиной челюстью Елены Николаевны, засахаренной крыжовницы. Непобедимый клейстер! Теперь не бежать в пухлых шубках на горку. Прелая мука и столярный клей, щуплый колька и ветеранный дед его (Борис Николаевич) колдуют пред плитой. Выгнав бабу в телевизорную, варят раствор из заплесневевшей сыпи с червями. У них обморочная вонь и волшебство алхимиков.

Промазывать переплёты, когда винты, словно жеватки, схватят бумагу. Промазать торец для крепости, чтобы переплёт сел как надо: хватко, навечно, чтобы отставной артиллерист Борис Николаевич выстриг из журнала кусок романа, сплюсовал с номером следующим и нажал на скобу. После выпечки невиданные книги в чёрном школьном коленкоре уходят стоять на полку, слепленные едино куски никогда не бывшего целью. Таёжные байки, колхозные страсти, мусор соц-урбана — бравое наследие неграмотным правнучкам.

В резиновых кинонварных ботах шаркаю по только взявшемуся ледку, бубня: не выйдет гулять, варит клейстер, колька, колька. У меня этого клейстера на балконе полно. Неподалёку от неподшитого, но зачитанного романа сорок градусов ниже нуля в роман-газете или память сбоит, ставит пробелы где попало в такой палевой холщёвой обложке, где была история про гульфик на гаачьем пуху.

демос

Одалиска, лёжа на оттоманке, думала, что бросит консалтинг, уйдёт в лупанарий — такая её ордалия, как ей вдруг показалось.
А потом потянулась сладко: “годик ещё поработаю, поднакоплю сестерциев. Мужи пока ходят, гремят мошной, ублажают.
Лупанарий никуда не денется, продолжит стоять на площади. Не хуй, не съёжится”.
Улыбнулась мыслям своим озорным* и заснула.
Из-под парчовой накидки торчат её ножки.
И черкешенка играет что-то на лютне.
________
* Озорные мысли: я им пизду, а они мне деньги.

Поклон господу Разу

раз раз раззявил язвы зев
и съел всех девушек и кабанов впридачу
ты где — аукают больного на обед
он не вернулся в склеп, он не посмел иначе
был съеден разом раз и навсегда
больной был смел и в диспансере
его любили за красивые глаза
и на ночь песню ни то пели, ни то напевали:
раззява раз поймал ежа
тот жил спеша
разинул ёж свою напасть
и хрусть, и хвать
тогда язвительный больной
спокойно засыпал
пока однажды в тишине
ежом ни стал
шуршал листвою по ночам
в пустом саду
бросался под ноги врачам
изображал звезду
зимой вампиры-летуны
прибрали под крыло
теперь он в склепе ждёт луны
чтоб выити на охо(ту-ту)
кого укусит ёж-вампир
тот навсегда пропал
в земле, серди ходов и дыр
внутри огромных скал
его друзья живут
и по ночам, когда луна
дорожкой шьёт моря
бежит вампир, бежит кадавр
клыкея на ходу
прошла зима, прошли года
больного не нашли
но до сих пор среди зеркал
аукают врачи

юнгиана

вот и настал на нашем
на нашем судне настал
судну нашему настал
судные дни зачастили в гости
гостья прокисла и хочется выйти
вот наступает приземистый карл
вместе собрались и румбу пляшут
прыгают ввысь и трясут костями
флагами веют, бряцают цепями
чёрные сари, прекрасные сари
легко наступает, не слышно, не страшно
шпорами крякает, режет ткани
ассасинацию затевает, что ли
вот и на нашей настал тот самый
нашей на палубе отскоблённой
вымытой, сохнущей, навощенной
скрыто, невидимо встал и рыщет
спрятался кто, прикорнул ли у мачты
всё понарошку, всё невзаправду
тихо подходит, целует в лобик
спи, мой малыш, ничего не бойся
вот и настал, и не слишком толстый
самую малость чрезмерен — полный
а в остальном — проходимец томный
чмокнет и дальше шагает, словно
ветер в поле чистом качает
цветок барвинок, траву чебрец
кто ты — проснувшийся вскочит, странный
вешние травы, осенние травы
что целовальник за подлый малый
раз прикоснулся, а губы помнят
надо узнать, неужели пиздец
жжёт, выедает отрава кожу
пот и слюна, до чего же больно
кто приходил? невозможно другой

Кислородное голодание

над чикаго небо в клетку
дует тёплый летний ветер
хоть похоже на манхеттен
только всё-же не манхеттен

пьёшь, потому что в самолёте качка и нужно быстрее, чтобы не расплескать
не расплёскиваешь, ибо пьёшь быстро, потому что турбулентность и гроза
гроза потому что Зевсу выковали его эгиду-трезубец сторукие-стоногие во чреве матери-Геи
стюард потому что гей приносит тебе еду первому, хлопает по плечу и мускулы его рубашки
манишку пришпиливаешь к пуговице своего наряда, чтобы прилететь чистым, а не
атака неряшливости — это внезапная манифестация внутренней смуты и сумбура
ожившее смятение — это быстросохнущие пятна коки на брюках, оставляющие воспоминания о припадке
колышащие память, как аквариумную водоросль пропеллер игрушечной лодки
заёбывающие метафоры, как озёрная школа и вообще жеманные прятки
и вообще как неизбежное смущение перед приземлением и грядущей растерянностью
попросить ещё дешёвого красного, которое лишь особый сорт виноградарей, привкус народа
дешевизна этого нейтрального, обобщённого вина — такая же взлелеянная условность, как и роскошь латуров

итого: атака неряшливости на пике безалаберности оказывается преодолением обыденной неряшливости, вернее, прощанием с неряшливостью; как витальность и анимичность — разошедшиеся синонимы, бросившие своих чад также, как пасторы и вампиры оставили роботов

изрядно пианиня приземляешься, будто сам по себе — грузно, мутно, обрюзгше
вельми ряшлив, всконцентрирован, туг, проходящ сквозь двери

p.s. атака неряшливости как стигматы свободы

Три аккорда

мудаки из тех, что живут на севере
пришли посмотреть на тех, кто живёт на юге
вы, говорят, чудеснейшие тетери
странно, что вас совершенно никто не любит

вам тут привольно кудахтать при виде цесарок
если что не по нраву — сражаться насмерть
головы кажется сами кружатся от жара
и на душе никогда не бывает пасмурно

те что южнее — юнее и взгляд контрастней
смотрят на севрных пришлых не без опаски
пусть говорят, что хотят — ничего не ясно
пусть говорят, но без экономических санкций