В ожиданни звоников

Обнажил перед собой мобильный, потому что могут и позвонить.

Действительно, без пятнадцати девять вечера в спальне зазвонил новый жестяной будильник.

Узнали же как-то номер, ведь никому не давал!

Слезинка ребёнка

Мы грустные неёбаные дети
Что смотрят вдаль и видим там луга
Мы так одни, одни на целом свете
Нам снится ночью страстная косьба

Детей большеголовых, большелобых
Пушистоглазых карапузов не ебут
Так много в детской жизни недоёба
Так мало в ней душевного уюта

Нам, детям, грустно, мы ночами плачем
И ждём чудес и жаждем воспылать
Одной, но пламенною страстью
Чтоб можно было плакать и ебать

на пути к бурундуку


бурундук — веселящий газ, он впрыгивает в сноп листьев и бежит шелестеть ими, шуршать, носиться. Полосат и мал, он скачет и впрыгивает в тёплый воздух, чертя в нём линии своей шкурки. Он весь напоказ, и даже спрятавшись, он блещет каждой шерстинкой, утверждая себя, сверкая и ластясь. Бурундук не скучает, весело мельтеша жопкой по тропинке, он семенит вниз, весь бусинки глаз на месте туманных и сонных сов.

Нет зверя ебливее бурундука. Беззаботен и шустр, катится он в когтистой обвязке вниз по склону, фрикция за фрикцией близясь к следующему соитию. Но и равнодушнее бурундука не сыскать — показушник поневоле, отказавшись от позёрства, он бесстыдно выказывает то, что прочие хомяки прячут — неугомонный норов, жовиальность, куцый хвост. Алую пасть, прыжки в высоту, растопыренные лапы — красующийся бурундук пестует в себе зверя.

Стремглав бурундука ошеломляет, но и заводит — вот бурундук пётр скачет по скалам, в поисках неизвестно чего, мча в неизвестном направлении. Пётр, кричит ему бурундучка Лава, айда в салки. Бурудндучка Лава пока ещё неоперившийся жёлторотый животный, но уже готова к прыг-скокам и смачным горелкам. Пётр кубарём мчится к Лаве, вгрызается в её молочную шею, гладит её стройные, ещё неопушившиеся ноги, щупает пизду. Лава вскрикивает, но тут же мягчеет, готовясь к излитию. Бурундук Пётр отряхивается, как пёс, и валит Лаву на замшелую землю. Склон течёт под ними, как песочные часы, и они медленно вязнут вниз.

Ошеломлённая Лава чешет за надкусанным ушком и бежит вбок, где встречает бурундука Вифлеем. Бывалый пожилой Вифлеем охоч до молодых бурундучек, но Лава кротко тявкает на него, и он отскакивает в сторону сочной ягодной рощи. Там Вифлеем нацеливается на крупные малины. Малины смотрят на Вифлеема в ответ, а Вифлеем хохочет и тянет лапы к кустам.

Помимо описанных, в пределах досягаемости клавиатуры расположено с десяток отчётливых, крещёных и сотни аморфных, размытых бурундуков. Они скачут вокруг, кусают бруг друга, роют чужие коренья, грызут кору и в любой момент готовы явиться в область взгляда незваными шерстяными мячиками. Готовы вкатиться на окраину зрения и начать там копошиться будто моль, мошкара или просто штучки, плывущие по окоёму после того, как, стянув веки, нажмёшь на яблоко глаза и видишь эти дрейфующие штуки, у кого какие, у меня, скажем — плывущие кольца, суть бурундуки или стрекозы, вскоре растворяющиеся в привычном пейзаже — привычном своими скрытыми, невидимыми обитателями, которых механически выискиваешь, ждя подвоха от долгого их отсутствия.

так, на пути к бурундуку, проходит лето в большом шумном городе