где твои крылья (заявка на грант №1)

Этот проект направлен на консолидацию, укрепление, углубление и более тесное. В настоящий момент существует недостаток, коммуникационный вакуум, разрыв связей и только подземное. Задача проекта — соединить, скрепить, упрочить зыбкое путём разработки поверхностного. Достижение заявленных целей будет происходить тремя путями: одновременно культурно, архитектурно и спортивно сблизить два берега: левый и правый, две системы: патриархальную и урбанистическую, два мировоззрения: традиционное и метросексуальное.

описание проекта

Осеннее

провинция, тоска, кривые паруса
надуты думами и мыслями селян
о том как было б хорошо помчать
в столицу, а не еться в сракотан
в пылище, бездуховности, говне
оставленном на тротуаре лошадьми
везущими сидящую в ладье
единственную бывшую вдали
воображенья остальных.
брала визиты, ножкой била балы,
стучала каблучком по мостовым.
толпа лакеев алчных получала
двугривенный, что щедро. и немало
смеялось ротозеев-половых
когда четвериком впрягала в шарабан
своих подворных мужиков и гнала
повозку на проспект, чтоб выйти на пленэр
там плыть меж всех и строить глазки,
не так, как здесь, а так как в сказке,
как там, куда кряхтя и гогоча
пронёсся клин сорок или грачей.
так улетают все: прощай, кощей,
кричит яга, и лупит в ступу шваброй.
и мне пора на курс, чтоб от плеча
простить крыло иссинее. неважно
что там куда лечу я, я уж есть
зато ландо, лафиты и шартрез
покой и сон, безволье и безделье
бессоница и счастье, наконец,
когда уснёшь в горячке беспокойной
а встанешь заполдень, как будто бес попутал.
начнёшь читать написанное утром
дойдёшь до половины и довольно

Разрывные пули

когда пуля разрывается в голове, то биясь о внутренние стенки черепа, производит тихий звук: дум-дум

в фильме Doom во время смертоубийства и поножовщины, когда монстры колоннами выходят из-за угла, а камера снимает от первого лица, случается гениальный момент, манифестация гения чистого, как идея трёхмерной аркады. происходит внезапно и навсегда. главный и бесстрашный супергерой после инъекции двадцать четвёртой хромосомы стреляет так быстро и так наверняка, что в трупопаде не разглядеть морд. кровь льётся с потолка, кишки скрипят под рифлёной подошвой — пока он аккуратно не всаживает себе пулю между глаз (приняв себя за чужого). в полутьме на какой-то стальной полированной пластине видна вмятина в отражении, он чуть улыбается своей простреленной головой, чтобы сделать шаг вперёд и оказаться без царапины, оставив выбоину амальгаме прошлого кадра.

виртуальное всегда было реально, но никогда не было оно столь актуально

беллерофонт

мне кажется, он принимает какие-то порошки, от которых дуреет
какие-то пирожки с несвежим мясом печёт ему вероятно жена
какие-то рожи в гробах он видит в отражениях, шарахаясь
какую-то порошу, что стелется за его губами, он скорее всего домысливает,
осознавая, путаясь, крепясь, чертыхаясь —

неясно что делать с этим коллапсом, падением, усечением.
он остаётся всё так же дорог, но дороговизна уходит в воспоминания;
от новых высказываний, заявлений, жестов жмусь и крадусь вдоль стенки,
исчезая потому, что чую тёмнокровавую опухоль в тон лилии

распускающейся под слюнявым огрызком карандаша. слышен
запах несвежести (не сырого белья, но бинта с непромытой
раной на горле, початой банкой стрептоцидовой присыпки
в тумбочке, тихим взглядом и едким голосом, которым уверенно
говорится о безусловных вещах — Метафизике, Нации, Боге)

Если ты

<..>

если ты ты покойник — лежи и терпи. если близкий родственник — сиди около гроба, а затем измельчай косточки и приноси их в сосуде домой. потом два месяца исполняй ритуал траура. если ты ещё детишка или же животное — живи. бегай, но не переступай границы допустимого. если ты посторонний — живи себе отдельно

<..>

бездуховность

бесконечно унылы и жалки эти пахоты, нивы, луга

лос анжелес — это как нью джерси, только нью йорка по соседству нет и поехать некуда
даже до Сан Франциско шесть часов ременной пилорамы
остаётся унылая окраина без конца и края

в примузейном магазине, сбывающем дизайнерские отходы искусств, торгуют одеколоном, пепельницами и книгами
по пресловутому закатному бульвару ходят немолодые мужчины в джинсовых рубашках с длинными волосами, собранными в пучок
кажется, они даже не педерасты, вернее, они и есть настоящий педерасты, ибо в жопу они не ебутся
зато пешеходы на знаках всюду названы педами
в пробках местные, наверное, социализируются — обсуждают загазованность, сетуют на громадность города, ругают муниципальные власти и всяко иначе бурчат, потому что пробки на дорогах, как мечта кулака о колхозе: хочешь — вступай, а не хочешь — езжай по соседней полосе, благо она совершенно пустая
на волю, в пампасы (ночь продержаться, день проспать)!

Кто ясно мыслит?

Для Декарта интуиция это немедленное схватывание некоей ясной и отчётливой идеи, она мгновенно проступает, ведомая локализированными проблесками ума, к изолированию этой идеи, вне связи с каким бы то ни было смутным основанием. Она является атомом мысли, когда достоверность достигается “uno inituitu” (одним взглядом, лат.). Такого рода интуиция покоится на теории естественного света, принцип которой заключается в том, что идея является тем более отчётливой, чем она яснее: «ясно-отчётливое образует свет, в котором возможно мышление, как общее применение всех способностей».

Ален Бадью, Делёз – шум бытия

Не зная много о теории естественного света, но узнавая (смутно) её возможные корни (впрочем, не слишком погружаясь в них ввиду неразличимости глубин): свет изначальный, божественный, прошедший через проект возрождения, и преломлённый сквозь призму рационализма. Меня заинтересовало то, что эта незнакомая мне теория описывает дидактические практики моего детства.

Принцип «кто ясно мыслит, тот ясно излагает» упорно долдонился мне на всех уровнях, от школы до родителей. Мне всегда казалось смутной эта ясность, но я стремился соответствовать и поэтому говорил подробно, всякий раз приходя либо к исчезновению мысли, либо к постановке под сомнение некоторых базовых предпосылок обыденного сознания.

Самые простые с точки зрения окружающих вещи мне представлялись неразрешимыми. Например, почему на обед едят суп? Я не видел тому никаких причин и считал бабушкиной выдумкой (предварительно выяснив, что гастроэнтерологических причин на то нет). Стараясь излагать свои сомнения ясно, я неоднократно ставил ей на вид произвол меню. Или отчего в сутках 24 часа по 60 минут в каждом? Мне это казалось ужасным волюнтаризмом, не обеспеченным никакими рациональными доводами, а стрелочные часы я считал предрассудком, палением лучины вместо бега электричества. Я искренне радовался, узнав о том, что есть иное, техническое летоисчисление с десятичным основанием – это казалось ясным и понятным.

Однако, моя сияющая ясность с рациональным акцентом вскоре стала утомлять окружающих – ибо, доведённые до предела, аргументы были равно неоспоримы и бесплодны. Историческое объяснение («так завещали нам отцы и деды») в эпоху торжества прогресса (вернее, его идеологизации и идеализации) не могло приниматься во внимание – и, таким образом, требование ясности изложения на деле требовало его рациональности, причём рациональности абсолютной, т.е. замкнутой на себя. По крайней мере, так того алкал мой детский максимализм.

Думается, что принципы редукции, провозглашаемые броским лозунгом, обратились сперва на сам лозунг, и вопрос ясности оказался исключён из высказывания в целях ясности. Возможно, заимствование этого принципа из века Торжества Разума оказалось сугубо риторическим и для большинства своих получателей ничего, кроме тождества мысли и речьи, не представляло. Таким образом, собственно метод исчез из рассмотрения, а высказывание приобрело значение контрапункта по отношению к синтагме «мысль изречённая есть ложь». Задача, обусловленная декартовской интуицией, была снята (пропала при переходе сквозь расстояние и время).

Встречаемые сейчас товарищи по несчастью (т.е. те, кто предположительно получил смежный дидактический запал) представляются крайне дислексивными персонажами, не способными выразить простейшие вещи без отсылки к некоторым метафорам, определённым в одном им известном культурном слое (рис. 1). Впрочем, это относится и ко мне –сравнение плана высказывания с тем, что я якобы мыслю, требует усилий, кажущихся чрезмерными, а постоянная автоиндуктивная коррекция говоримого уводит далеко от полей ясности.

По мере некоторого взросления и вхождения в область социального принцип «кто ясно мыслит, тот ясно излагает», как чреватый нежелательными последствиями, был повсеместно заменён (равно семейно и школьно) на новую максиму, парадигму старшекласников, выступающую ещё большей редукцией по отношению к предыдущему высказыванию: «знание – сила». Это максима уже всецело, без какого бы то ни было праксиса (мыслить, излагать) располагалась в риторическом пространстве, и, таким образом, ни к чему, кроме словоблудия, не обязывала. Но это совсем другая история, отсылающая к институту «Что? Где? Когда?» и прочим дидродианским выблядкам французского энциклопедизма (см. рис. 1).

Пока, уже лет через семьдесят после того, как мотто стало доступно и осмыслено, долгими зимними вечерами (см. рис. 1), я сам, скрипя пяльцами, вышил на вымпеле менторства (см. рис. 1) пусть компромиссную, но всё же много более плодотворную формулировку «Бог в мелочах».