Вообрази себе утро

так ритмизируя,
можно писать бесконечно
сядешь, и буде есть воля, клавиатуришь:
вот прогремела машина под окнами
или зашелестела вода в батарее
или светает

или мусор вынести надо
а выносить его в парк незаконно
оттого крадучись
мешок бросаешь
в бочку из-под мазута
которая стала урной

даже Труман Капоте
в таком настроении
становится поэтичен. читая
“рождественские воспоминания”
сразу режешь его
на строки и получается
Imagine a morning
in late November. A coming
of winter morning more
than twenty years ago. Consider
the kitchen
of a spreading old house
in a country town.

C удивлением обнаруживаешь
Что всё правда — и кухня
В доме 1873 года постройки
(как молода америка,
как там всё ново —
шиш!)
И поздний ноябрь
Вот только деревни
Нет. Но раннее утро —
Настолько рано
Я, кажется, не просыпался
Вообще никогда
Вернее,
Если не спал,
То значит
И не ложился.

Сравнительное началоведение

Когда дни отличишь, одни от иных, если не нынче? Мы, писари, тще бьясь приволочь дурью здесь в обозренья, ждем были скачек, перья мня … и мня истыми, невдомек, дни парижачьи. Вы, Вера Шухаева, проживаете по виду скучному, небеспокойному в поселке, где небес кланяются преображенью толпы рыбачьи и руководствуются правилом стареть как можно позже. Вы забыли наизусть, уединённая, басню о соперничестве ежей и зайца, бестолочь разных потуг, снова выуживающую у нас чернь и ночи накануне ежегодного запустенья. Поэтому Вам, завистлив, я и приношу по почте для самого бережного … береженого чтенья последний отчёт в неришимые старозабытые новости, пока естественная история ежей и зайца ещё продолжается.

Ильязд, Парижачьи.

Месяц ясен, за числами не уследишь, год нынешний. Гражданину Сидор Фомичу Пожилых с уважением Зынзырэлы Ильи Петрикеича Заитилыцина. Разрешите уже, приступаю. Гражданин Пожилых. Я, хоть Вы меня, вероятно, и не признаете, гражданин, тоже самое, пожилой и для данных мест сравнительно посторонний, но поскольку точильщик, постольку точу ножи-ножницы, и с панталыку меня вряд ли, пожалуй, сбить, пусть я с первого взгляда и совершенный культяп. Точу и косы, и топоры, и другой хозтовар, но такие подробности только усугубили бы речь. По реченной причине опускаю и события отзвонивших-и-с-колокольни-долой лет, лишь настаиваю, что до сего дня вплоть в судимые не попал, даром что обитал в значительных городах. Куковал где поселят и запросто, за семью по-настоящему не болел, а зарабатывал, прося у публики вспомоществовать по мере сил и возможностей. В чем и раскаиваюсь, избрав для этого артель индивидов имени Д. Заточника. Вы меня извините, конечно, а контора самостоятельная и прейскурант имеется налицо. В теплоту — все те же ножи: ходим вокруг да около и отходим в отхожие промысла. Наоборот, в морозы обслуживаем население по точке и клепке, поелику с ноября по апрель, ежедневно, без выходных, бобылье и уроды наподобие Вашенского корреспондента звенят и крутятся на зеркале вод, а как смеркнется — так Вы приветствуете их в трехэтажной тошниловке, прозванной с чьей-то заезжей руки кубарэ; но Илью среди них не обрящете.

Саша Соколов, Между собакой и волком.

Воск

Когда пчёлы
Когда огнегривые пчёлы как стрелы
Когда злые и золотые аллитерации мчатся, как пчёлы,
Сгорая в солнечных бликах
Когда пчёлы как стрелы
Дребезжащие быстрокрылые серны
Когда вонзы как жала —
Острия, словно жала вонзилов, сверкают
Длиннотонкими спицами света сквозными
Мечутся лучики света навстречу зазубренным пикам
Когда лучики света, которые солнечные
Выходят из тьмы, как настоящие солнечные
Когда пчёлы летят, злою волей медовою полны
Им навстречу тогда отраженья златые полышат
Выступает из тьмы пчёлам навстречу бесстрашно войско косое
Это зайцы впряглись в фаэтон, сверкающий грозно, отчётливо, ясно
Дружной сворой несутся по небу чудесные зайцы косые, прекрасны
Скачут радостно друг через друга и сквозь проходить не чураются, телом ушасты
Пересекаются, сочетаясь узором листвы на лужайке, широкой поляне или асфальте
Где в весёлом жужжанье роятся беспечны, коварны и золотоносы летуньи лихие
Называемы пчёлами, осами, мухами-мёдосбирательницами, не устающими мерно
Затевать непростые коварства, вить терпеливо слюдяными крылами по небу обманы.
Недавно замыслили пчёлы кванторождённых малюток заставить работать оброчно
Впрячь весёлых солнечных зайцев в ярмо долговое, лишить перепрыгов по небу,
Монополию выгородить перепончатокрылым на мёдоуборку и асфоделевый нектар.
Высверк жала златого из жопы неправедной, вскормленной медленным ядом,
Поручить вольным зайцам, чтоб ярче, грозней их эгида пылала, на зависть бутылки осколкам.
Здравствуйте, зайцы, — повели свою речь лиходейки обманные, мухи навозные – пчёлы.
Вы прыгуны в своём роде из первых. Вот жала зерцало, что отбривает свет солнца.
Прыгнув на лезвие наше и от него отразясь в бесконечность дурную, вы разовьёте
Скорость такую, что станет звездою ночною каждый отважный скакун-камикадзе.
Тот же, кто струсит пред муравьиною маткой, что реет над всеми, станет беляк иль кузнечик.
Слово сказавши лихое, затрепетали летуньи, кружась, словно стрелы и искры.
Светлые зайцы, любимцы Фотона, сыновья Гелиоса, без промедления кинулись молча
На вожделенное пчёл угощенье, тщась отразиться и вспыхнуть звездою в эфире.
Козни состроили злые жужжалки, умом полосаты и телом. Жала свои обмакнули они
В воск полупрозрачный, нагретый. Тем провели бескорыстных, бесхитростных зайцев,
Слуг солнца. Рвутся наружу они, но каверзный воск не пускает на волю и душит.
Светятся пчёлы в полёте, жаром слепит медовуха, горят ульи ночами как ёлки
В ярких гирляндах. Пчёлы летают — следы их маршрутов, как снайпера пули,
Словно прожекторы тьму прорезают сплошную
Словно наряд пограничный или береговая охрана,
Купол небес освещают, питаясь энергией зайцев
Солнечных — тех, что не знали ни страха, ни дома, ни долга
Что над волнами носилась, светилам подобны, свободны.

С пасеки бодро труся с восковою поклажей, вырви из кожи осеннее жало златое.
Дунь на ладонь – станет светлее вокруг. Солнечный зайчик проскачет, копытами цокая звонко.
Ночь насекомых полна. Мёда в котомке навалом.

апофатические стихи

Богатства бог — недаром говорят:
слеп он!
ведь нет чтобы к поэту заглянуть
в гости
да молвить “На, мол, тридцать серебра
фунтов,
А там и больше”. Нет ведь, не зайдёт:
трусит!

Гиипонакт, а не ДАП

москоровье

до видзення, ква-ква, до зустричи
шлёпну оземь губами обветренными
нахлобучив шапку лисью на остроушье
челомкнемся зубами — щёлк — отскочит
эмаль — и чёрт с ней

час прощаться, бо буде. досыть
наряжаться в тёплые платья.
прощелыгой щербатым на эскалаторе
эпатировать: гарно в городе москоровье,
але занатто, шо е не здрово

О некоторых проблемах языкознания

У Соссюра язык изначально представляет тотальную концепцию («язык есть сумма знаний о нём всех его носителей»).

Эта тотальность достигает своего предела в высказывании «язык – это фашист». От языка некуда деться. Подобное заявление предполагает внеязыкового референта, т.е. язык репрессирует нечто, что, возможно, могло бы быть не репрессировано.

Отсюда вытекает максима о том, что, не имея языка, животные не могут лгать. На сравнении человека с животными закладывается основа генеративной лингвистики и возникает разграничение между языком и сигнальной системой: язык это коммуникационная система, сущностно амбивалентная в своём дескриптивном механизме.

Ясность подобного разграничения оказывается нарушенной, когда Лакан замечает, что «животные могут врать, выдавая неправду за правду, но они не могут выдать правду за неправду».

Сегодня наблюдается кризис в осознании сущности языка как поля исследования. На мой взгляд, этот кризис состоит в использовании коммуникативной парадигмы. «Философия языка» всякий раз строится на концепции коммуникации. Меняются её особенности и состав, но не изначальный посыл. Всякий раз коммуникативный акт (от трёхчастного Пирсовского до шестичастного Якобсоновского) призван что-то сообщить, выступить референтом. Ни Остин, ни Сёрль не отходят от принципов интенциональности, продолжая рассматривая язык как продукт, как результат внеязыковой деятельности.

Я предполагаю, что требуется радикальный парадигматический сдвиг от множественного, обобщённого рассмотрения языка в сторону индивидуального, персонифицированного подхода. Необходимо двигаться по направлению к речи, к индивиду, оснащённому языком – вернее сказать, к индивиду, являющемуся языком.

Язык – это хуй.

Потеря символической невинности происходит в шесть месяцев – возраст, в котором мозг человека начинает осуществлять раскрой перцептуального хаоса. Входя в символическое пространство, то есть в язык, не происходит символической кастрации, как это принято полагать, и хуй не заменяется фаллосом. Хуй на этот момент ещё не подрос и также представляется хаосом, требующем символического различения. В системе языка на его месте действительно прорастает фаллос, но при этом сам язык оказывается хуем.

Язык является тем полноправным агентом Реальности, от которого упорно отказываются, фокусируясь на реальности фаллоса, т.е. ложнопонятого хуя. Фаллос, будучи символом хуя, представляет собой кастрацию в том же смысле, а каком сама концепция идеи есть кастрация Реального. Язык есть среда, в которой возможно становление, в то время как становление через фаллос оказывается утопическим проектом.

Животная витальность и непосредственная приближенность к Реальному, которую якобы отнимает язык как инвольтация символическим, никуда не уходят, а перемещаются в область языка – и даже собственно не перемещаются, а являются ими. Потеря связи с Реальностью всегда происходит ретроспективно, при взгляде назад – тогда как сама эта потеря уже полностью сконструирована языком, то есть всеоплодотворяющим, смыслогенным хуем.

Делёзовская невозможность становления-мужчиной и хайдегерровская проблема уклончивости мышления адресуют одну и ту же область – область языка-как-хуя. Приняв Реальность языка и отказавшись таким образом от символической утраты, обретается недостающая анимированность (от греческого anime) Бытия, которую искали за пределами символического.

О дуро

какое-то дуро благодарит меня за внимание, само не в силах внимать сколько-нибудь незасранскому аргументу. дуро сперва спрашивает, сколько будет дважды два, а когда получает ответ, который не сходится с ожидаемым блондинистым три, то кривит дурью рожу и говорит о суверенитете дурьего персонального пространства.

этот суверенитет собственно выражен в том что дуро некритикуемо и дуро может спрашивать, но само при этом не ответственно перед ответом. то есть, спросив у продавщицы ландышей у метро, где здесь переход, суверенный субъект не обязан идти через него. что глупо оспаривать. Однако можно ли отнять у продавщицы ландышей законное негодование о впустую растраченном пыле души? впрочем, ситуацию назойливого дуро можно рассмотреть через призму иной метафоры: задан вопрос “сколько времени”, сердобольный ответчик оглашает, что пол-второго, но тут же слышит в ответ — иди ты нахуй со своими советами, меня не ебёт сколько времени, я суверенный субъект, и названное время меня не устраивает, потому что по-твоему выходит, что я опоздало.

некогда, пообщавшись с невразумительным ipain, stickshift заметил, что следует различать вопрос дилетанта и вопрос мудака. вероятно, имелся ввиду не вопрос, но реакция на ответ. Скажем, дилетант предполагается учитывающим ответ, в то время как мудак в ответе не заинтересован. То есть право задать вопрос не ставится под сомнение и полагается неотторжимым, но вот глухота суверенного субъекта к ответу на собственный вопрос вполне служит критерием мудаковатости.

итого, незадачливое дуро, спросив у цветочницы где здесь переход, смело марширует в неположенном месте сквозь десять рядов машин, на что продавщица ландышей резонно замечает: кажется, это дуро — мудак

стихи о плохом интернете

О, интернет, ты плох, и плох напрасно
Ты плох зазря — а мог бы быть хорош
Когда заря прольётся над прекрасной
Золотоглавой, каменноатласной
Ты ходишь по говну, не сняв калош,

И подбираешь блеск от шоколада
Обёртки от кофет, фольгу от груши
Ты куришь то, чего курить не надо
Ешь, что дают, подвержен неполадкам
Живёшь без бога, мыслишь без уюта

А вспомни, интернет, каким был малым
Пылал румянцем, мяч гонял и пел,
И стекловолокно в глазах пылало
И стекловата ноздри щекотала
И мир был взят на лазерный прицел

Теперь ты проволочен во всех смыслах
Тащишься, как гондон без седока
Вял, словно хуй от грустных мыслей
Ничтожен, как отставленный министр
Банален, как бегущая строка

Стал беззащитен, хил и ненадёжен
Ни голоса, ни видео, ни слуха
От всякой прихоти скукоживаясь
Ты ничего уже не можешь.
Ты не понос. Ты — золотуха.

Когда входила технология могучая
Мечтался ДнепроГЭС. А вышел керогаз.
Из направленья превратился в случай
Простой: больной, подверженный падучей.
Ты, интернет, — не интернет. Ты пидорас.