Ост, надоедлив

Сгний, январь, ненавистный калека
На сосулистом корню.
В тебе зябко. Лета
Хочу.

Хочулета, хочулета
Чтобы потно и смешно
Зубы белые, на уме
Бритьё

Слякоть, жижа вешние
Льдинок перегной
Скоро март забрезжит
Панки, хой!

Пусть играет (критически замечая)

Томим неясною печалью и хандря, отправился в метрополитен опера слушать волшебную флейту моцарта. В оперу я никогда не хож, и кроме кино, вслед Ленину, идейно толерантен только к цирку. На практике же ничего кроме тёмного зала с пыльным лучом прожектора меня не прельщает.

Вся обстановка сцены напоминала кондовое бродвейские шоу, кроме того, что не хватало наглости подачи. И действительно — действие походило на бродвейское шоу, только детское, а-ля уолт дисней представляет короля-льва или аида. Например, в начале на сцену вышел салатовый спайдермен и на хую у него была корзинка для яиц. Это был птицелов. Потом подиум заполонили какие-то существа, сбежавшие из мультфильма жёлтая подводная лодка. Потом цапли на ходулях в роли фламинго плясали танец бройлерных курей. Это было настолько отвратительно, что даже нельзя сказать, что это было пошло. Хотя это было именно набоковски пошло, и донёсся душок неистребимой “немецкости”, столь ненавидимой ВВ.

Зал переполнен мечтами практичного геронтофила — очень пожилые и очень состоятельные люди, чинно и церемонно раскланивающиеся с друг другом в проходах. Кажется, многие из них находятся в тяжелейшем маразме, а тот, кто ещё не находится, к нему стремится. Они и были целевой аудиторией — выжившие из ума старики/старухи, которые по причинам, изжившим себя тридцать лет назад (социальный статус и уместность), не могут себе позволить ходить на детские утренники, но эстетически и интеллектуально давно уже пребывают в категории самых восприимчивых их зрителей. Пока народ состоятелен и празднен, важнейшим из искусств для нас являются опера-как-утренник и поэзия-как-бенефис.

Опера должна быть скучной, чванной и великовельможной, чтобы можно вслушиваться в музыку и вникать в голоса, чтобы работа восприятия состояла в повторяющемся преодолении скуки. А когда вместо оперы возникает водевиль с неономыми лампами внутри плексигласовой бутафории, то вместо очарования моментом, вместо буддистского — если тебе было скучно от делания вещи один раз, сделай сто — возникает ощущение плазменного телевизора, по которому показывают Капитан Немо без звука, и куда-то завалился пульт, а через стену поставили классику, но равно лень искать ДУ и идти ругаться, так что пусть играет.

одно из снадобий, продолжающих прибывать к больньному со всех сторон света

видите ли, мой милый Уатсон, в этом месте Шерлок ослабил шейный платок, у каждой культуры свои представления о способе лечения тела. В монархической традиции тело короля была необходимым условием для функционирования государства, и лекари разработали собственную оригинальную методу содержания этого тела в порядке, откуда Европа унаследовала опыт индивидуального врачевания. Со временем возникло соборное, государственное тело, не нуждающееся в индивидуальном теле монарха, и для поддержания этого тела в состоянии того, что полагалось здоровьем, использовались уже другие способы. Историю соборного тела мы можем видим на примере советского девиза “здоровье каждого — богатсво всех” или переиначенного греческого “в здоровом теле — здоровый дух”, когда здоровье стало епархией общественных институций, создавших доступные госпитали и больницы.

сегодня, когда стандарты здоровья тела вкупе с гигиеническими нормами стали реально не выполнимы и перешли в область предписаний кажущности (безволосость, гладкость кожи, белизна и ровность зубов, отсутсвие следов старениея, etc) болезнь более не рассматривается как телесный недуг, но скорее как временное замутнение видимого образа. В такой ситуации помощью больному могут оказаться самые разнообразные “лекарства”, а не лишь классические химические реагенты, действующие на поражённый участок тела. Новые лекарства призваны к временному подавлению симптомов болезни, включая низкий тонус и асоциальность.

Таким образом для поднятия духа больного оказывается пригоден шлягер “Лучшие друзья девушек — это бриллианты”, а для придания уверенности в скорейшем выздоровлении — невыносимо горькие капли выжимки из семян грейпфрута, возвращающие желание жить одним контрастом со своим вкусом.

Элементарно, Уатсон!

Русские народные бейты

Вот идёт молодой красивый Колобок и несёт в руце щепок своего тела.
Откусит Колобок от щепка и дальше идёт, напёрдывая.

По мере самоедства Колобок обугливается и становится горелым пнём.
В таком виде его и застают юннаты.

Колобок-Колобок, говорит самый пронырливый и остроносый юннат, я на тебя сем.
Молчит Колобок, терпит, а во лбу у него антрацитовый глаз горит.

Сел остроносый юннат на Колобка и видит, что из карманов у него лезут мучные черви.
Хочет он встать, но мучные черви уж съели пол-юнната и пустили корни.

Лалы-яхонты! – взмолился юннат.
Отпусти меня, я те пригожусь – с другими ребятами поставим вкруг тебя ограду и станем окапывать.

Иди теперь куда хочешь – говорит Колобок юннату, а у самого был глаз антрацитовый, а стал из венисы.
Пришёл юннат домой, смотрит в зеркало, а ничего, кроме головы и щупалец, у него не осталось.

Слово своё юннат сдержал.
Поставил вокруг Колобка ограду из желязы и прикрепил охранную табличку: не садись на пенёк, не ешь пирожок.

Антракс, равно как антрацит, в переводе с греческого означает злой вред.

За спичками

Магистр двадцать седьмого этира (из четырнадцати возможных) шёл за сигаретами, незаметно для себя неся на брючине кровавую соплю. Обязанности утомляли его, и для разминки он вышел за сигаретами, неся на брючине кровавую соплю. Слишком много суеты и ненужных хлопот одолевает меня ежедневно, шипел он сам себе, занимая очередь в киоск и даже не думая о кровавой сопле на штанине. Это ничтожество в кожаной куртке впереди меня, перебирал магистр в кармане мелочь, из его крови не выйдет даже стоящей сопли, продолжал нутренний монолог звёздный иерофант, не помышляя о параллельных местах на просторах собственных брюк.

Дайте мне немного сигарет — огорошил покупатель неточностью перевода усталую распространительницу. Отупевшая от бестолкового сидения в железной будке (шёл десятый час кряду), она уставилась на чудаковатого полуночника с тем же пристальным безмыслием, с каким по утрам она вперивалась в прейскурант на новый товар. У чудака были широкие окровавленные ноздри и странный запах изо рта, будто он так и не переборол тягу к детскому фокусу по проглатыванию горящей спички. Воспоминание было столь ясным, что она моргнула, безуспешно смывая наваждение, но только размазала его, и теперь с удивлением смотрела покупателю в рот, ожидая появление языка с потухшим серником.

Ушастый и щербатый сосед по парте забавлял её такой шуткой в начальной школе. Ей вегда становилось не по себе от этого номера, и она вполне серьёзно требовала прекратить немедленно и впредь никогда так не делать, но пацан не отставал. Одной из вёсен, уже надув щёки и проглотив огонь, азартный факир забылся, втянул носом тающий льдистый воздух и опалил себе нёбо. После этого маг две недели гундосил, а вскоре пропал вовсе. Он исчез посреди дня, шепнув ей только, что всё зажило, и он сбегает в гастроном за новым коробком, потому что старый изъяли доктора. Пока она растерянно хватала его за рукав формы, сипя, чтобы он не смел, щербатый вырвался из влажных ладоней и убежал, так что до оттопыренных ушей дошло только её шипучее с, мел же повис белой пылью в холодном солнечном свете. Назад он не вернулся, и через пару дней распросов сосед был объявлен исчезнувшим без вести. Ещё лет пять ей снился морковный язык, в продольной складке которого, как в погребальном челне, лежало влажное поленцо с потухшей головкой.

Сколько поштучно, нарочито медленно процедила она, борясь с выпорхнувшими видениями. Воспоминания бились об испод глаз, как мошкара о сетку, и было невмоготу отогнать навязчивый рой образов. Той, полышащей носоглотку весной, кровавая сопля вылетела из носа мальчика и села ему на штанину — как ей сейчас показалось, но возможно, она просто переработалась, пуская чужую речь внутрь своих вялых горестей. Две сигареты и три коробка спичек — послышалось в ответ киоскёрше, но она не была уверенна, воздух был спёрт, а духу переспросить не хватало. Сомнамбулически, строго стоя рядом с собой, она достала десятиёмкий цубик в фиолетовой бумазейной оправе, выложив поверх, одна за одной, разномастную курительную пару ЛМ и Родопи. Не надо денег — чуже сказала, глядя исподлобья.

Покупатель неспеша разорвал упаковку, вынул коробок, не тем концом вставил в рот сигарету и поднял брови, словно приглашая сообщничать. Чиркнул серой по наждаку, растворил губы и засунул туда горящую спичку. Его красный нос втянул воздух, послышался громкий хлопок, из ушей магистра вышло две струи дыма, в ноздрях мелькнули огонь. Узловатыми пальцами с острыми ногтями он достал изо рта тлеющую сигарету, ловко орудуя безымянным, перевернул фильтром к лицу, и прежде чем затянуться, показал длинный оранжевый язык, в ложбинке которого лежала полностью сгоревшая чёрная спичка. Подавшись вперёд, продавщица высунула голову из своей амбразуры и уставилась на штаны — их низ был слегка забрызган грязью, но никакой кровавой сопли не было.

Да так. Познакомиться хотел, — сказал магистр двадцать седьмого этира и растаял в ночной листве

Не лежи в кровати, беспокоясь о вещах

Не лежи в кровати, беспокоясь о вещах. Установи в сторону другое время только для беспокоенья. Например, трать тридцать минут после ужина, пиша вниз, что беспокойствует тебя, и что можешь ты делать об этом.

Иди в кровать и просыпайся в то же время каждый день, включая концы недель, даже если сна ты не получил достаточно. Это поможет натренировать твоё тело вечером спать.

Развей кроватевремя обычай. Делай ту же вещь каждый вечер перед отходом ко сну. Например, прими тёплую ванну и потом десять минут читай каждый вечер перед отправлением в кровать. Скоро ты соединишь эти действия со сном и их делание будет помогать заставлять тебя сонным.

Используй спальную комнату только для сна или обретения секса. Не ешь, говори по телефону или смотри ТелеВизор пока ты в кровати.

Если ты пока настороженный после пытаясь упасть сонным для тридцати минут, получи вверх и иди в другую комнату. Сиди тихо о двадцати минутах перед отходом в кровать. Делай это столько раз как ты нужен к тем порам ты можешь упасть сонный.

Стакан тёплого молока или некоторые сыр и щипцы/болтуны могут быть всем тебе нужным.

Держи спальню тихой когда спишь.

Скоропись

О чём не напиши — всё не то.

Attention span, как у валютного брокера, приблизительно ноль, а скорее минус. Всё, что случается, происходит мгновенно. При задержке события взгляд переходит на соседнюю колонку цифр, неважно каких, лишь бы менялись.

Это слишком длинно. Речь тянется так долго, что она уже не актуальна.

Два начала — Буковски и сериала “Друзья”. PostOffice зачат “Это была ошибка”, Друзья — “Говорить совершенно не о чем”. Пруст путается в прелых простынях воспоминаний, “я не рассказывал бы, если”, в то время, как он не рассказывал бы, только если бы он не рассказывал. Это было бы быстро, но быстрый Пруст, как скорый поезд Караганда-Караганда, не тронется с места.

Хочется быстрого Пруста, а не мучительных “Мы стояли в местечке ***”, “Был облачный, но светлый день” или “В уездном городе N”. Невозможно глотать эту нугу, эти потёртые истории, эту упорную обстоятельность.

Есть хуй, но какой-то вялый.

Как умер Барклай

Умер обыкновенно — поскользнулся на грязи, упал, и таким образом сотряс. Сперва был бой, огненные змеи падали с неба, но кираса предохраняла Барклая от укусов. После боя, собрав жидкие трофеи, отправились было в путь, обнако тут полководцу занемоглось. Решили ехать в Берлин, где лучшие лекари, аптекари все в накрахмаленом, кругом точность, пунктуальность, и дохтура не такие коновалы, как полевые лошадники, дослужившиеся да фельдшера и теперь советующие пить овсяную микстуру.

И сразу потом начинается тряска, медленная и невыносимая, выматывающая душу. Старик ехал с потухшим взором, его лицо составляло особое выражение, когда на каждый толчок в нём ничего не менялось, но видно было, какую боль доставляют ухабы путешественнику. Возница старался придерживать коней, но от этого путь становился только длинее и ничуть не плавнее. Барклай хотел покоя, но, верен принятому решению, решил держаться и не обращать внимание на немощь, также как некогда он силой игнорации обратил подмосковное отступление в стратегический маневр. Приказав адьютанту раздёрнуть занавески, он вытянул ноги на сундуке и стал смотреть на однообразную дорогу, валко тащащуюся в амбразуре колясной дверцы.

Вспомнилось, как брали Бендеры. Пукающие всю ночь пушки зажгли крепость, и чадящие тени бежали за окном экипажа, так что не было никакой возможности разобрать, где свои, где чужие и нужно было ждать, пока рассветёт. Отблески огня и сухой треск выстрелов тогда не так волновали его, тогда он мыслил стратегически, и старался избежать неразберихи наступления плохо обученного войска. Теперь, посреди торгового тракте, он испугался и даже зажмурил глаза, отчего тени только пуще припустили трепыхать под веками. Свербила подлая мыслишка о том, что напрасно во время двухмесячной осады выпороли казака, после поднявшего пол-Сибири на бунт. Это было давне — и диковинно, что эпизод пришёл на ум сейчас, на пути в целебную Европу.

Решив погодить с шомполами, Барклай собрался выйди из ординаторской и дать команду повременить. Он спустил ноги с сундука, встал с всё такой же приросшей гримасой безразличного недовольства, открыл дверцу и шагнул в ледяной дождь. Поскользнувшись ещё на приступке, Барклай упал, легко ударившись головой о колесо. Он не стонал, и подбежавшему эскорту велел держать донского на хлебе и воде, а битьё пока отставить.

Его отнесли в придорожную корчму, где Барклай, не меняясь в лице, окончательно поругался с атаманом Платовым и, заглянув ненадолго в бонопартийный двенадцатый, велел Платова от командования отстранить. В корчме тикал восемьсот восемнадцатый, емелиной порке было почти пятьдесят лет как, но удушливая казацкая чушь мешала Барклаю, чесалась в голове беспорядком. Через пару часов, убедившись, что сам Платов тоже умирает в своём имении, Барклай отошёл.

Дизайнеры

Некому ставить в угол сферу. Я занят, а вокруг ни души. В результате остаёшься без сферы, а угол остаётся верхушкой упавшей пирамидки. Вот если бы небольшие услужливые зверьки, крохотные служанки, шустрые и аккуратные, вышли из тёмной спальни, тихо поставили в углу сферу и скрылись, то это было бы как нельзя кстати. Это было бы нельзя, но кстати, что уж юлить — сфера в углу была бы уместна. Скажем, такие пушистые существа, как пингвины, только без скользкости. Или даже прямоходящие волосатые черепашки — если бы они появились, им было бы чем заняться.

Если начистоту, то я давно их жду. Небольших расторопных домовых, удобных в быту невидимок. Хотелось бы чтобы они не были гладкими или лоснящимися. Это был бы неприятный аскетизм, удручающая блестящесть. Скорее, подошёл бы матовый тон, что-нибудь не слишком яркое, не вызывающее. Конечно, не ЧБ, от такой безвкусицы пришлось бы отказаться — даже если б объявились, то нужно было бы взашей гнать таких ажанов. Серый цвет слишком напоминал бы недотыкомок, как они шарахаются по углам, всегда оставаясь на переферии зрения. Серый не подходит, к тому же недотыкомки бесполезны и болезненны с точки зрения владельца взгляда. А вот чёрные матовые существа уже были бы приемлемы. И всё же чистый чёрный слишком печален, чрезмерно траурен. Ни к чему облачать такое радостное событие, как установка сферы в углу, в непролазный креп монтажников. Красный был бы официален и бравурен, зелёный фриволен. Тёмно-синий — вот искомый хром.

Выходят несколько существ, тёмно-синих и матовых, устанавливать в углу сферу. Как железнодорожные рабочие или стюардессы, они слегка чрезмерны, но уверенность и вышколенность делает их допустимыми, не наглыми. То есть их очертания не слишком чётки, несколько расплывчаты, но в целом антропоморфны. Иногда кажется, что на головах у них фуражки, впрочем, постоянно перетекающие в пилотки. После того как они выйдут, неся сферу, сзади их догонит ещё один, вероятно, руководитель или просто доброхот-советчик из соседней квартиры, и пока какое-то их количество будет нести сферу, этот один сбоку станет как-то странно мерцать, объясняя как правильно заносить и советуя взяться поудобнее — всё-таки углов не много, норовят выскользнуть. Да, я думаю, трое будут нести, а один советовать. Советчик должен быть бледно-голубой, малохольно-малахитовый, с розовым отливом и не такой плотный, как носильщики, а несколько прозрачный, не приведенчески, а как плотная кремовая кисея. Такая делегация вполне могла бы выйти из спальни.

И тут же на кухню со стороны коридора вышли бы небольшие, ростом с пряник, чистильщики посуды, посудомои. Скорее всего они были бы коричневого цвета, пористые и ворсистые. Они могли бы просто придти показаться, удостоверить в собственном наличии. В разводах, возможно даже украшенные паутиной, с бахромистым шлейфом на ноге, их вышло бы не много, максимум двое. Своим визитом они словно заявили: “посудомой нынче редок”. Вместо тяжёлой жирной кастрюли, посудомои чистят левый ботинок и исчезают, сославшись один на усталось, а другой на занятость. Разгильдяйские существа, сильно одомашненные и оттого обленившиеся — вздыхаешь беспомощно и ласково, как журят иногда котов.

Пока с растерянной улыбкой следишь за плюшевыми пряниками, сфера оказывается установлена. Все служивые удалились, угол занят, милые чудища закончили движение. Настал твой черёд ходить, поэтому нужно снять с потолка эллипсоид и плавно переместить его к окну. Эллипсоид неуклюжий, двигается тяжело и вязко. Приходится напрягать крылья изо всех сил, чтобы сдвинуть его с мёртвой точки. В ту минуту, когда он готов тронуться, под потолок взлетает кто-то, похожий на твое отражение, только в бледно-изумрудном костюмчике. Он смешно таращит глаза и потом знаками пытается объяснять, что эллипсоид нужно тянуть в другом направлении. От негодования ослабляешь нажим, и вся фигура кренится в сторону, указанную этим летучим сикофантом. Поднимаешь брови и смотришь на него, параллельно набирая на клавиатуре магическое заклинание, заставляющее оппонента съёжиться до размеров мошки. Он продолжает назойливо суетиться, но это уже не раздражает, и эллипсоид занимает своё место над окном, вблизи сферы.

Возвращаешься на место. Пока рукописная грёза оплывает, уступая путь дремоте, успеваешь заметить, как мерзостные розовые начётчики чертят на паркете только что разыгранную комбинацию, утверждая, что они именно так и рекомендовали — сферу в угол, эллипс рядом и над окном, а коричневых големчиков с туфлей — у раковины.