* *

нью-йорк, нью-йорк
как много-много в этом звуке
для сердца русского-русского случилось
как беспорядочно еблось
в лучах косматого светила
которое то вширь, то врозь
то вставало, а то заходило.
гора-мала контрацептивов —
печалью в сердце пронеслось
как много нас не дождалось
как много нас не получилось

HyperNoir

Тёмный экран. Набегает порыв ветра, сводя тучу с луны. Сквозь решётку в потолке льётся сметана или белая краска. Изображение очень контрастно, дагерротипично. Прежде чем картинка проясняется, фокус несколько раз расплывается — глаз приноравливается к мраку. Наконец изображение становится отчётливым, обрастает деталями и цветами, проступает помещение. В центре большого кирпичного подвала гробами в форме рисок выложен круглый циферблат. Лунное молоко течёт на двенадцать. Слышен бой часов, крышки единицы и двойки сдвигаются, два призрачных брата-близнеца встают из гробов. Потянувшись, они отходят в угол подвала, где стоят три гроба-шестёрки. Сев на них, браться достают прозрачные сигареты, закуривают, выдыхая пар.

— Ждём трёх?
— До часа посидим и пойдём.

Час в зрительном зале стоит тишина. Братья на экране молчат, лишь изредка прошелестит летучая мышь или проползёт таракан. На серебряной нити с потолка спускается паук. Ровно в час раздаётся глухой удар, крышка простого прямоугольного гроба открывается, из него выходит зритель с картонной лоханью поп-корна и большим стаканом кока-колs. Восставший подходит к трём шестёркам, достаёт сигарету, оба брата протягивают ему зажигалки, полные желе и вспыхивающие огоньками святого витта. Зритель подкуривает, сигарета двоится на негатив и полноцветное изображение, негатив тлеет.

Через экран зритель выходит в зал, садится в первый ряд, ёрзает, устраиваясь поудобнее. Угнездившись, начинает есть поп-корн, который оказывается белыми толстыми личинками. Проектор подсвечивает полотно экрана, сквозь который проступает подвал с циферблатом из гробов. Экран сделан из марли, ветхой и порванной во многих местах, одну из дыр штопает паучья сеть.

Действие разворачивается чередой описаний, отстранённых от сюжета, со вставками немногочисленных диалогов, звучащих как подслушанные.

В финале все герои черпают вёдрами белую краску из проруби луны и замазывают ей ветошь экрана. Сами они становятся всё бледнее, пока наконец не исчезают, оставив незакрашенным трафарет букв ЭТО КОНЕЦ.

В задаче спрашивается, что было налито в стакане, надписанном кока-колой.

Местнопричинное

я весь в Москве, ни грамма на чужбине
здесь мокрое тепло, туманы лижут грязь
машины жигули колёсами кривыми
стучат по мостовым, как палками слепые,
мигая встречке SOS (Спокойно, Обгоняю Самосвал)

жгут горло связки мне, шьют уши перепонки
булавчатой иглой бормочущей толпы
под зонтиком идут похожие на русских
две шпильки каблуков и праздничный берет
догадка осенит — послушаешь и точно:
кругом славяне все, и я один еврей
к тому же не еврей, скорее уж татарин
а может не сельджук, но хлопчатый хохол
иль жаркий эфиоп, войн выблядок порочный
и ганнибалов внук. мулата книжный почерк
диктует ерунду, пришедшую на ум:

Не владетель я Сераля, не арап, не турок я.
За учтивого китайца, грубого американца,
Почитать меня нельзя

но простозвонья рифм отбросив оселедець
шагаю меж домов, улыбчиво щербат,
где логотипы фирм в кармане полумесяц
сложив как дулю в глаз приветливо горят

макушкой кукиш звезд мелькает каруселью
туристов полькадот, гирлянды шашлыков
скоромный автохтон, как я, одетый в серое
идёт домой, свистя I New York