Прачечная?

Среди русских хайку на английском нашёл великое

after laundry
some stains are less visible
but visible

Алексей Андреев


После прачечной
Пятен почти не видно
А всё же видно

Sic frigus transitus

Ах, мой Бог! Бегуч и лёгок
Лучник был и вот
Нежный, сильный, злоебучий
Просто так, на всякий случай
Я зимой пронзён навылет
С головы до ног

Что же, поделом

Лежу в пуху, раскинув рукавицы
Не больно
Птицы-синицы? Хуй там
Вязальные спицы
Деревьев шьют паутину
Мимо которой
Светлый рой облаков
Проплывает, не видя
Снежинок,
Летящих в спину,
Снеговика
Не видя вообще ничего

Упали смеясь, хохоча,
Тая, искрясь, крича:
Ещё!
С неба сыпется рябина
Мягче росы её ягоды,
Слаще чем вода

Дважды треснули губы
Сверху и снизу
Пока рисовали полосы рта
Пока забивали гвозди
Пока хоронили
Пока расцветала вишня
На могиле моего снежка
Пока кислые капли по капле
Текли к корням

Вот мой Бог: ты светел, ясен
Полон твой колчан
Чубом длинен, ликом страстен
Смотришь свысока

Я был кругл, неподвижен
А теперь я пар
Подлечу поближе к крыше
Получу гостинец свыше —
Солнечный удар
Нос мой красен, глаз уголен
Был пока я жил
Не забудтье меня помнить
Как катать меня и строить
Напряженьем жил

Китайцы на площадях

Я храбрый китаец. Безрассудство — моя фамилия (а не второе имя, как переводят эту идиому настоящие китайцы). На площади Времён я торгую кренделями.

Выглядят крендели соблазнительно. Розовокорочно пышут в лицо прохожему, по совместительству играющего роль туриста, прибывшего в город новых небедных йориков только что. Пахнут свежеиспечённой сдобой и распаренным тестом. Дух пекарни доводит рачительного провинциала до обморока. Сколько — будто между прочим спрашивает меня прохожий. Не дорого и с солью! Достаёт из набрюшнуго кенгурятника плешивую мошну бордовой кожи, щёлкает замочком, неспешными пальцами-как-фломастер нацеживает по четвертинке. А вот и десюнчик — счастливо шепелявит после пяти минут обыска курточных закутков. Уверенно бросает мелочь в стаканчик для чаевых. Копилка протекла и монетки катятся по жестяной столешнице моей тележки. Дзинь — тренькает перкуссия. Дзинь.

Третий звонок. Разбегается занавес, обнажая туриста. Сквозь дверь в фойе, хлопающую за последним опоздавшим, турист ловит быстрый отблеск хромированного колёсного ларька. Он тут же видит, или думает, что видит, печёный крендель, посыпанный крупной солью и пахнущий свежим хлебом. Под робкие аплодисменты самозванец спрыгивает в проход и выбегает из зала, всё более входя в роль. Печёный крендель пленяет его целиком и он чинно пристраивается в очередь за невиданным лакомством больших горожан. Изображение передаётся в зал на большой телевизор в центре сцены.

Костюмеры сбились с ног, подгоняя синие вылинявшие джинсы под коричневые ботинки, наискось перешивая надувную куртку, застрачивая незастёгивающуюся молнию, тупыми ножницами срезая ценник с парусинового рюкзачка. Когда туриста играет женщина, то реквизитчики меняют ботинки на белые кроссовки, а большой чёрный фотоаппарат с широкой траурной лентой становится небольшой блестящей камерой, пристёгнутой к ошейнику. Одежда должна быть тщательно выстирана и выглядеть как новая. Готово, не забудь спросить как пройти к Бруклинскому мосту – ехидно напутствует приезжего гримёр, хлопая по плечу.

Скажите, почём крендельки? – зазнайски спрашивает покупатель.
Конечно, конечно – радостно лопочу я, вам сколько, много?
Я возьму один и банку кока-колы пожалуйте.
Урча «сейчас-сейчас», я протягиваю политую кетчупом горячую собачонку
Я не хочу горячую собачонку – решительно заявляет турист
Конечно, конечно – соглашаюсь я и добавляю поверх горчицы
Я хочу крендель – тыкает он рукой в висящий под стеклом и на крючке крендель. Его хочу. Дай!
Простите-простите, забыл-забыл, кланяюсь я и достаю из холодильника бутылку ледяной прозрачной воды.
Крендель! — кричит турист.
А как же, четыре динара – с улыбкой отвечаю я.
Я не просил это, я просил то – указывает турист на вожделенную загогулину.
Четыре динара, сэр, — оскалом напомаженного клоуна киваю я в ответ

Сцена расставания с мелочью, накопленной в школьные годы путём продажи одноклассникам речных ракушек, проходит под неодобрительный ропот статистов, выстроившихся сзади в очередь, и улюлюканье клакеров в первых рядах партера. Турист с горячечной собачонкой и бутылкой льда возвращается в зал и садится в проходе, чтоб выскочить в гальюн, если вода окажется из-под крана.

Канализационный люк напротив передвижного ларька отъезжает, в жёлтой каске появляется голова суфлёра. Крендель на месте? — шепчет суфлёр в микрофон, фонящий в настенных динамиках зала. На месте – шепчу я в ответ. Очередь затихает.

Следующая линия – выстреливает продавец победоносный китайский клич и киномеханик идёт менять бобину.

Февраль: Иван, Мария, Александр

Как жесток ветерок, как колок
Словно сто можжевеловых жал
Протыкает одежду, заглядывает под полог
Вонзается в тело, выдувая тепло, надувая холод
Иван написал в снегу “я одинок”
Хотел добавить “и голод”
Но не стал, потому что сыт
И вполне доволен,
К тому же полная форма слова
(“голоден”) не вмещается на тротуар
Насупились сумерки, взвечерело
Время пожаловаться маме на общее состояние дел,
Которое таково: детвора сидит по домам,
Он один гуляет с лопаткой в шерстяных рукавицах,
Что нелепо и глупо, ибо падает снег, из которого
Можно и нужно лепить снежки, бросая их
Киноварью пальцев в обледенелый турник.
Гулять надоело. Мама Мария — кричит
Радуйся, я возвращаюсь в подъезд, а оттуда в лифт
Высылай навстречу младенцу Ивану отца Александра
С тёплым тазиком мыльной воды,
А то не дай Бог заболею бронхитом,
Подхвачу плоскостопие и гайморит!
Маша говорит Саше: тише
Включи телевизор и не сопи

Хуй вовне

Там, где была история про гульфик на гагачьем пуху – это чтоб хуй не мёрз
Если Вас устроит последняя фраза в следущем виде: “Там, где была история про гульфик на гагачьем пуху – это чтоб не мёрз”, из которой вполне понятно, о чём идёт речь, – то пришлите, пожалуйста, свою творческую биографию

Чтоб не мёрз
Что?
Чтоб не мёрз
Кто?
Чтоб не мёрз,
Да кто? Ведь тепло
Чтобы не замерзал
Почему в такую жару?
Чтобы было не холодно
Кому, кому?
Чтобы было тепло и весело
О ком речь?
Чтоб не свисал бессильно
Повесился в коммунальной квартире?
Чтобы не отморозить
Кого, что происходит?
Дабы не лёд, а лилось
Много неясного
Не сосулька чтобы, а глыба
Уйди, утомил
Чтоб в тесноте, да не в обиде
Ни хуя не понятно!
Нине понятно
Теперь понятно
Понятно?
Заебал, уйди в хуй!
Чтоб не мёрз?

Целеполагание

В самый неподходящий момент раздался выстрел. Кто там — спросил Сансаньяна. Это я, Ёжик, — ответил Саньяна. Ты что, Ёжик, не видишь, что сейчас неподходящий момент? — вежливо спросил Сансаньяна, накидывая ещё одну цепочку. Это не Ёжик, а Саньяна — вмешался Саньяна. Саньяна, ты ли это? — произнёс Сансаньяна. Да нет, удивился Ёжик, это я, Ёжик. Ёжик, я же сказал тебе, что сейчас неподходящий момент, клацая щеколдой закричал Сансаньяна. Сансаньяна, открой дверь и впусти Ежа! — хором закричали Ёж с Саньяной.

Пуля, наконец, вылетела из ствола. Когда Сансаньяна прильнул к глазку, чтобы посмотреть, кто там пришёл и говорит, она прошла сквозь Ёжика, дверь, Сансаньяну и ударилась в сковородку, висевшую на кухонной стене в конце длинного тусклого коридора, в который вместе с пороховым дымом уже заходил Саньяна. Посмотрев на простреленного Сансаньяну, Саньяна вынужден был согласится, что момент был выбран неподходящий.

Подняв с кафельного пола расплющенную пулю, Саньяна вытянул руку, разглядывая получившийся силуэт. Кабанчик! — радостно сообщил Саньяна мёртвому ежу.

Разговоры за столом

Отпусти меня, кетчуп, я не твой
Я не вою. Нам нечего делить делить с тобой:
Я белый и жирный
Ты сладкий и красный
Vot ty kakoj i vot ja kakov
Mezhdu nami ne mnogo slov
Только твой вой и мой жира слой
Только твоя любовь против моей любви
Plachut deti-siroty tomaty
Tebya razdavili gde-to, kogda-to
Кажется, ты был мной съеден

В нас макают проклятый картофель
Мы рыдаем, my plachem
My govorim: отпусти

Когда мы были молоды

Я инженер на столько тысяч долларов
Что налоговая ставка больше сорока процентов
Пересмотр зарплаты в конце года и я
Ничего особенного не хочу, к тому же всё есть

Мне кажется, нет никаких оснований гордиться своей судьбой, но если б я мог выбирать себя, я снова бы стал собой

Лет мне больше тридцати, из них пятнадцать
Я цитирую Высоцкого, Гребенщикова, Мастера и Маргариту
Те, кто не знают этих цитат, глупы и ограниченны
Но в моём кругу меня понимают с полувзгляда

И пускай мои слова не ясны, в этом мало моей вины, ну а что до той, что стоит за спиной — перед нею мы все равны

Может статься что завтра жидкие кристаллы цифр
Начнут обратный отсчёт и я снова с бутылкой пива
Пойду по гостям, свистя Роллинг Стоунз и Битлз
И в котельной мне скажут: привет, где был,
Мы не видели тебя десять тысяч лет, ведь
Ты писал свой код, составлял алгоритм,
Так садись, посидим, попьём, поговорим:
Как дела, старик, отчего грустишь,
Щас мочалки завалят, одна очень чистая

Я счастлив тем, как сложилось всё, даже тем, что было не так, даже тем, что ветер зимой воет на чердаке, и в кладовке моего дома бардак

Я просто пытаюсь жить свою жизнь,
Быть собой, не мешать другим
И сосед по даче придёт в ночи
И украдёт кирпич

Буря

Капитан: Боцман!
Боцман: Капитан!
Капитан: Боцман, добрый Боцман
Боцман: Капитан, милый Капитан
Капитан: Ах, Боцман, Боцман
Боцман: Ах, Капитан, Капитан
Капитан: Капитан!
Боцман: Боцман!

Те же и Просперо

Капитан: Капитан, Просперо!
Боцман: Капитан, какой Просперо?
Просперо: Боцман, Капитан, это я, Просперо!
Капитан: Боцман, добрый Боцман, где же Просперо?
Боцман: Капитан, милый Капитан, Просперо пропал тринадцать лет назад
Просперо: Боцман, Капитан, это я, Просперо!
Капитан: Ах, Боцман, Боцман, говорят где-то на острове живёт чернокнижник Просперо
Боцман: Ах, Капитан, Капитан, мы его потеряли тринадцать лет назад, а сейчас теряем капитанский разум и королевскую семью
Капитан: Браво, Капитан!
Боцман: Браво, Боцман!
Просперо: Просперо, бис, бис!
Просперо: Просперо, бис, бис!

Внезапное и полное закрытие занавеса

Март: Марии и Александр Иванович

В начале был Александр Иванович. Он породил Ивана Александровича и Марию Ивановну. Иван Александрович в свой черёд породил Ивана Ивановича и Марию Николаевну. Когда же пришла пора Иван Иванович породил Марию Хромую и Марию Прекрасную.

Мария Прекрасная же была дочерью, сестрой, женой и золовкой Марии Хромой.

Как в дымке утренней блистает светлячок
Так тихо красота твоя всем светит
Неяркий свет твой озаряет много вёрст окрест
И светлячок блекнет пред красою твоею
И червём опадает на землю

Твоя хромота, твоё пикантное несовершенство
Дополняет твой образ до целого лёгким изъяном
Шаги твои отрицают куртуазную любовь
Только истинное чувство готова дарить и принимать ты

Волнуются кроны деревьев когда ты идёшь по траве
Склоны холмов дышат медвяными сладкими росами
Что пролились с небес ради тебя одной на заре
И блещут росой в лучах пучеглазой зари

Как луна ты полна даже когда ты в унынии
Твой месяц все месяцы в году, выбирай любой
Когда ты идёшь на убыль, ты тут же набираешь вес
Твоя хромота подчёркивает стать твою чарующую

Мария Хромая, Сестра и Жена, славим твоё первородство
Осанну поют тебе твои Мать, Сестра и Жена, а также Золовка
Мария Прекрасная, краше тебя нет хромоногих на свете
Только ты одна как цапля болотная возвышаешься над миром

Только тебе будет поклоняться наш род
Иванов Ивановичей, Александров Ивановичей и Иванов Александровичей
А также Марий Ивановен и Марий Николаевен
А также Марий Прекрасных и Марий Хромых,
Кои суть тебя породили и чья ты есть мать навсегда.

Существует, впрочем, апокриф, гласящий что Александр Иванович негласно породил также Петра Аполлоновича. Петр Аполлонович же породил Лилею Фиолетовну и Лорилею Шестипёрстовну, кои ввиду жития их рода на отшибе были вынуждены согрешить с Петром Аполлоновичом, предварительно опоив своего отца златом своих волос. Лилея и Лорилея породили Петру Аполлоновичу каждая по Геннадию Петровичу. Возмужав, Геннадий Петрович Лилеен породил Афанасий Подбородкина, а Геннадий Петрович Лорилеен породил Вениамина Павловича Курчавого.

Вениамин Павлович Курчавый ухаживал за Марией Николаевной. Он приходил всегда к обеду в отглаженной тройке, вручал мальчику вялый гладиолус и шествовал к столу. Пока Иван Александрович кричал Марии Ивановне, чтобы та приказала собрать на стол, дабы попотчевать дорогого гостя побочного рода , по ступеням спускалась Мария Николаевна, легко касаясь пальцами каждой балясины. При виде дитя (а Мария Николаевна, должны мы заметить, была ещё совсем дитя) гость переставал есть суп, откладывал ложку, выправлял из воротника накрахмаленную салфетку и вставал. Он чинно кланялся Марии Николаевне, и щёки его пунцевели. А отведайте вы лучше нашей стерляди — ублажала Вениамина Павловича Мария Александровна. Стерлядь знатная, соглашался Вениамин Павлович, по-купечески вытирая руки о волосы, но я не лишь жрать пришёл, но и красотой насладиться.

Вениамин Павлович Курчавый, впрочем, оказался жених незавидный, ибо жил на отшибе, прихрамывал и страдал малокровием. Единственным продолжателем апокрифической ветви Петра Аполлоновича оказался Афанасий Подбородкин, породивший Степана Копейкина, на коем порочный перечень прервался, оставляя, таким образом, Марию Хромую и Марию Прекрасную двумя единственными законными наследницами, о чём нам и сообщает длинная геральдическая складка, пересекающая Машину ладонь.