Зимний Вирус

товарищ по детским играм, юношеским утехам, престарелому озорству,
спешу сообщить тебе, что сегодня я был у врача, и у меня нашли зимний вирус,
не редкий, впрочем, в широтах нашего города в этот сезон, который,
как ты понимаешь или начинаешь догадываться, зима

оказывается

белые мухи, роем падающие с небес — основные его разносчики
если нужда заставит выйти на улицу в белое время года, то возьми
с собой противомушиную сетку — сними с летней форточки,
если нет под рукой антимоскитной шапки. Или намажь лицо керосином

иначе

один влажный поцелуй белой хрустящей снежинки, слезой текущей
по подбородку (или колену, если в шортах сидеть на веранде, наблюдая
вьюгу, разыгрывающую пургу по шатким веткам за балясинами ограды),
приближает нас к зимнему вирусу со скоростью электрички

ту-ту

слышной где-то неподалёку, но не видимой за деревьями, пятиэтажками
девятиэтажками, двеннадцатиэтажками, шестнадцатиэтажками, бойлерными, подстанциями
доставляющими электричество и тепло в квартиры, в одной из которых открыто окно,
куда залетает кристальный разносчик заразы и сразу кидается к жертве

хвать

жалит в губу или ногу, раздваиваясь в покрасневших глаза, опухших
от зимнего вируса ещё до встречи с ним, но уже предчувствующих тяжесть век,
изматывающий кашель, чёрный чай с лимоном, гадостные сиропы без сахара
не дающие пополнеть во время долгой, скучной болезни, вызванной

зимним вирусом

все прочие вирусы:
(демисезонный вирус
вирус утреннего бриза
летний раскидистый вирус
цветущий вирус весны
острый промозглый вирус
вирус ночи
вирус дня, антидот вируса ночи)
ничто перед царственной льдиной зимнего вируса, который как атомный
ледокол разрезает хрупкий мицелий вирусов-сателитов, оставляя за собой незаживающий
кильватор чёрной холодной воды, солёной и масленистой, словно асфальт
в горячечном бреду дорожного рабочего уложенный поверх глубокого пруда

Революция

Сколько в тебе печей
Чтобы вихрь схватился с вихрем
Чтобы рос как нарост, как чирей
Красный драконий вымпел

На крыше дома, в подвале тюрьмы
Серые черти реют
Вида жабьего, в чешуе
Каждого спрашивать смеют

Ты буржуин, ты проклятый гад
Ты получил зарплату?
Сколько нас, изнурённых жаб,
Сдохнут от вашего страха?

В липком дерьме и в луже говна
Клубных бравурных песен
Зверское зарево, звёзд война
Месит людские поместья

Сдохни, художник, умри, прораб!
Вы — рак, разъедающий кожу
Лопни месяц из серебра
Ртутью пролейся на головы

Ввысь катафалки, долой кресты
Женщин сорвать бижутерию
В каждом огарке сгоревшей свечи
Тифа брюшного истерика

Мы по углам, но за нами смех
Солью посыплет сердце
Пламенем выжжет Борей-хорей
Смерть отдавая смерти

Если сегодня буржуйство всё
Значит на слом всё и точка
Новых чертей народит костёр
Новые вычертит строчки

Боря, без мата!

Котя

Без мата у тебя на одной картинке три свиньи ебутся, а Котя на это смотрит

Котя не любил слова. И играть с ними не любил. А слово играться он не любил особенно. Ещё он не любил слово кулёк. От слова имость вздрагивал. К слову дужка относился терпимо. Но вот когда помидоры называли красненькими Котя зверел. Один раз Борис Бергер сказал Коте: Котенька, ну миленький, дивись какой красненький на столе. Тогда Котя вскочил, шерсть на нём встала дыбом, глаза-плошки засверкали, хвостик ощетинился. Так сильно Котя не любил красненькие.

В другой раз Борис Бергер привязал на нитку слово заполочка и стал таскать его по ковру. Слово заполочка на нитке выглядело как мормышка. Котя долго смотрел, как Борис Бергер играл с мормышкой-заполочкой, а потом заснул.

Зимой Котя любил греться. Он садился на батарею и грелся безо всяких слов. Котя любил чтобы тепло обволакивало его, поднималось от лапок и животика к ушкам, проникало под пушистую шкурку, баюкало и лелеяло его так, как будто он был всамделишным белоснежно-мохнатым Котей, а не словом в этом рассказе. Котя ценил и дорожил редкими моментами батарейного тепла. Пригреется Котя на батарее, и его уже оттуда не согнать. Котя, любый, хочешь к Гитлеру на ручки? Но Котя грелся и не хотел ни к Гитлеру, ни к Сталину, ни даже к Гагарину. Чтобы расшевелить тёплый комочек приходилось в мороз выключать радиаторы парового отопления, как называл батареи истопник Борис Бергер, однофамилец творческого жильца. Тогда Котя нехотя спрыгивал с подоконника и шёл на работу.

Работал Котя в зоопарке крокодилом. Его показывали детям и взрослым за деньги, как и сейчас. При виде Коти посетители террариума ужасались: смотрите, смотрите, Котя в террариуме! Он, наверное, еда, озарялись смышлённые. Нет, он наживка — впечатлялись кровожадные. В любом случае, он жертва, соглашались женщины, и утирали слезинку платочком. Стоило кому-нибудь всплакнуть, как Котя зевал. Зевал он напоказ, потягиваясь. Отворялась его громадная пасть, блестели клыки, алел язык-сковородка. Иногда Котю посещала отрыжка и тогда мясное зловоние выплёскивалось наружу. Это хищник — кричали ротозеи и, ошпаренные кипящей слюной Коти, отскакивали от вольера. Вараны, жившие напротив, всегда шипели в такие моменты, усиливая эффект. Посетители бежали, оставляя тритонов, гекконов, ящериц, драконов острова Комодо, хамелеонов, аллигаторов и Котю наедине с самими собой. Тогда зверьё мирно садилось рядом и пело:

Нам Котя осиял дорогу, хвостом на север указав, животных много, но один на свете Котя — вертопрах, он белый цвет родных берёз, смыв пятна чёрные самумом, как пескоструйным аппаратом, пронёс сквозь ночь и испытанья, что люди подлые таили, их каверзы и западни он превзошёл своим величьем, в нирвану погрузился весь, оставив бледный след наличья, которое то там, то здесь.

Твари могли скрипеть этот нехитрый напев часами, но либо приходили очередные зеваки, и нужно было их пугать, либо ночной сторож отпирал на ночь клетки, чтобы звери не засиживались на работе, и звери шли по домам.

Котя снимал квартиру пополам с Борисом Бергером, потому что одному Коте было скучно, а Борису Бергеру дорого. Выйдя из зоопарка, Костя обычно просился на ручки сердобольной девушки или моложавой старушки. Всю дорогу до своей остановки он сидел смирно, не мурлыкал, и внимательно смотрел на умиляющуюся перевозчицу. Потом спрыгивал с колен, превращал свою благодетельницу в тортилу, и, пока доброхотная черепаха, вытянув головку, ползла к закрывающейся двери, Котя, маша хвостиком, бежал домой.

После тяжёлого рабочего дня Котя готовил дома ужин — открывал назло Борису Бергеру кильку в томате, наливал себе тридцать грамм армянского коньяка, пёк пару гречишных блинчиков, мазал их свежей сметаной, иногда добавляя тёртую морковь. Поев, Котя выключал телевизор, в котором было слишком мало Коти, и садился разглядывать картинки, во множестве расклеенные по стенам хитроумным со-жителем.

А это кто — обычно начинал Котя, раскинувшись на полу. Это Боярыня Морозова. Боярыня без Коти — тянул Котя. Бергер, запанибратски фамильярничал Котя, ну зачем ты Котю стёр с картины? Борис Бергер смущённо молчал. Бергер, без Коти не хорошо — настаивал Котя. Ну что я могу поделать, — пытался уйти от неприятного разговора Борис Бергер, — если тебя там нет! Костя щурил сытые хитрые плошки и протяжно якая говорил — это тебя там нет, а ты всмотрись — я-то может быть там как раз и есть! Борис Бергер смотрел на картину и видел, что посреди человеческих мук и страданий сидел Котя, таращась пустым и сытым взглядом на простоволосую боярыню. Бергер смотрел на ковёр, где только что лежал новоявленый герой картины, но Коти там не было.

Появлялся Котя внезапно. Отчаявшись сманить у Сурикова пушистого монстра, творческий жилец шёл бриться. В зеркале тогда могла возникнуть сама по себе улыбка. Не смешно — говорил намыленный Борис Бергер, когда Котя складывал язык в трубочку и задувал пену с подбородка на нос. Ничего кроме сложенного в трубочку языка и улыбки при этом не было, не считая, конечно, недовольной физиономии Бергера Бориса с белым клоунским носом.

Однажды, охотясь на невидимого Котю, мирно изумлящегося гению Караваджо, Борис Бергер разбил зеркало в надежде достать гадину из зазеркалья. Заклеив порезы и прошептав бранное слово, художник-копиист лёг спать. Утром вымыт, причёсан и с наманикюренными коготками Котя уже сидел под дверью, ожидая, когда сосед выпустит его на работу.

Не стоит принимать Котю всерьёз. Он всего лишь белки и углеводы, шерстинка к шерстинке слившиеся в экстазе.

В каждом рисунке — Солнце

Попкорн в кино едят не часто.

Хрустящих кукурузников можно найти на многозилиардных блокбастерах с разноцветной публикой в зале. От оперной публики кинозрители отличны разбросом, необщим знаменателем. В кино обычная уличная толпа коротает время: оранжевые куртки перемежаются твидовыми пальто в широкую ёлочку; японская девочка в белых чулках на рояльных ножках лезет за пояс арабскому юноше в тонкой крахмальной майке; усталый клерк задремал на длинном перегоне. Оперная же одета с одинаковостью, свойственной “приличным” людям, кодифицирована в едином поле запрета на цвета и вещи. Всяк несёт плакатец “я свой, поговорите со мной об искусстве”: мужчины бородаты или лысы, а то и всё сразу, если в пиджаке, то в вельветовом или с заплатками на локтях, если в джинсах, то без кроссовок, если в кроссовках, то без джинсов. Лицо обязательно недовольное. Женщины экзальтированы, украшены золотым запасом республики Конго или же скромной бижутерией скифской выделки, макияж неброский, но старательный, декольтированы не глубоко, но доступно, цветовая гамма безупречна, но скучна. Взгляд прямой, оловянный. Так всякое высококультурное мероприятие можно вычислить по сходству одежд пришедших, этой униформы с широкой вариативностью. Не хватает жёлтых треугольников на рукавах.

На показе оперы в кинозале попкорн ели все. Правда из маленьких мешочков, а не из самого бошльшого ведра с литром колы, как я. При входе меня на мгновение схватила растерянность — сидит интеллигенция и аккуратно жрёт попкорн. Долго не мог протиснуться со своим корытом. Брюнетка с серебрянными побрякушками на квадратном кожаном шнурке снизошла к моим мукам и предложила подержать. Такой только дай лохань попкорна, живо сметёт. Сам, всё сам, поберегись!

Звук в кино плохой. Опера-как-наслаждение-музыкой не работает. Акустика не сохраняет ни нюансов, ни атмосферы, ни сцены — всё построение летит к чертям, остаётся текстуальное восприятие. Текстуальное же восприятие музыки в случае I Puritani Encore не дарит нас расшитыми парчами, ибо сюжет Беллини не блещет ничем.

Камера превращает действие в съёмочную площадку. Наплывы, крупные планы, съёмка одной сцены с разных углов проецируют на экран уже готовое кино. Вместе с дистанцией между сценой и посетителем уходит оперное, театральное зрение (не в смысле интерактивности, а в смысле усилия при потреблении). Невидимые из-за помех детали (туфли бас-баритона, камзол тенора, изгиб шеи Марии Стюарт), щедро достраиваемые после просмотра, заменены наглым пристальным взглядом режиссёра. Голова зафиксирована — сейчас покажут всё необходимое. Невозможно упустить важную сцену или значимый нюанс, как пациенту в коме не пропустить кормления.

Опера становится спортом, с мгновенным монтажом, взрывной динамикой, интервью на пит-стопах и невнятным монологом тренера. В антракте ведущая входит в гримёрку к приме бельканто, начальник рабочих сцены пытается сосчитать сколько раз в году меняют декорации, пожилая актриса рассказывает о том, как в своё время она тоже пела эту получасовую арию безумия.

Конечно, очень большие проблемы с вешалкой.

Когда вышел фильм Sin City он вышел сверхдешёвым в производстве. Снимали его следующим образом — актёры прилетали на съёмочную площадку в Техас на два-три дня, прогоняли свою роль и улетали, не встретившись с другими актёрами. Каждый поодиночке боксировал на белом фоне, потом всех встраивали в кадр. От этой революционной технологии осталось отбросить архаический обычай приезжать на место съёмки — заменить оператора дистанционно-контролируемым хирургом, созданным для работы на полях Армагеддона.

Сращение кино с оперой могло бы творить чудеса — ведь в конце концов мы говорим только о статусе, об ауре события, вопрос techne мало-помалу решается. Опера-в-кино обладает аутентичностью лишь в самоутверждении, в не слишком обоснованной уверенности, что где-то там, в Метрополитан Опера, в то же время поют те же люди. Но точно такая же постановка возможна и как независимая работа певцов-актёров, оркестра и операторов монтажа. Присутствовать в одном месте им совершенно не требуется. Анне Нетребко не надо ехать в Нью Йорк, монтажникам не надо собирать сцену, зрителям не надо выходить на улицу, ибо всё доступно через интернет. Каждый поёт и играет у себя дома, как и положено эллоям. Сойдёт наконец это неприятное выражение лицов “Я Паваротти видел!”

И только плюгавые старики и колченогие старухи будут собираться вместе, покупать маленький кулёк попкорна, набирать из фонтанчика питьевую воду, и идти в кино смотреть оперу — так, как её когда-то смотрели наши отцы и деды: на широком экране, с субтитрами.

лисы, лоси и львы

Ужель вы позабыли тот вечор
Когда еблися в жопу мы на спор
Ужель вы не припомните колосья
Волосьев — ваших ли, моих?
Кричали что-то чьи-то очи
В ночи. Мне тогда тоже не спалося
Сажая пятна купороса
На молодые простыни
Пылали мы и плыли свечи
Сквозь стеариновые плечи
Скелет был несколько подсвечен
Костьми колеблясь изнутри

Доколь вы ноль — вы голь, клочок бумаги.
Куда б ни шли вы — всё овраги,
Всё буераки-поебень
В грязи измазанные краги
Слоняясь мимо каждый день
Напрасно кинет ваша тень
На мой плетень прочней гранита
Хулу иль шашку динамита
Не отворится моя дверь
А мой слуга, бобёр Никита,
Не любит вас. Башка пробита
И чёрной мастью налита
Бутылка пряного вина
Напоит воем допьяна
Гвоздика станет как мастика
И роза станет как жена

Пролили вы на мя отвар пустырника
Что пили мы чтоб успокоить совесть всласть
Вы зверь подвальный, керосином
Я после вас намазал пах
Ожоги больны но больней
Мне чванство — вы ли мне шептали
Сегодня кормим голубей
А завтра станем голубями
Или не вы, листая книгу
Мне говорили — синевы
Нарву букет под облаками
И будут радужные сны
Махать необщими крылами

Сердце Матери

Конкурс Сердце Матери выступит в роли венца всякой успешной корпоративной вечеринки. Объявите его в тот момент, когда казалось страсти достигли накала. Объявите его когда сыграно в шарады, исполнены комические куплеты, проведена викторина что почём. Когда шампанское уже выпито, а водка ещё осталось, когда третья пуговица блузки уже расстёгнута, а шнурки ещё не развязаны, когда сальные шутки уже прозвучали, а свечи ещё не зажгли. Без ложной скромности, без показной стыдливости — объявите: Конкурс Сердце Матери объявляется открытым!

Условия проведения конкурса: участники делятся на команды. Минимальное количество членов команды — одиннадцать или семь, по числу пальцев. Каждый участник конкурса предоставляет номер своего мобильного устройства с указанием имени. Все участники предварительно ставят свои мобильные устройства на вибратор. На вибратор, господа, ставить на тихо или беззвучно запрещается! Все блекбери, смартфоны, если вечеринка госслужащих — пейджеры, выставляются на вибратор! Прошу всех участников на вибратор!

Объявите это.

Организаторы торжества раскладывают предоставленные устройства мобильной связи в отдельные кучки для каждой команды. Номера телефонов без имён записываются на отдельных фантах, фанты бросаются в корзину, корзина встряхивается. Каждая команда отпарвляет депутата тянуть номер. После раздачи фантов начинается жеребьёвка.

Говорите громко, отчётливо, с прямой спиной, во весь голос:

Начинается жеребьёвка! Каждая команда должна найти наибольший общий делитель суммы всех чисел вытянутого номера! И чуть в сторону, но так, чтобы упало в микрофон: ну как сложно найти наибольший общий делитель числа? И снова в зал: Подсказка — это функция GCD в Экселе. Снова в сторону: наибольший общий делитель — это само число и есть.

После того, как команды представят число, тот делегат, который выше всех ростом, получает право набора номера.

Итак, на сцене сложены курганы из телефонов, блекбери, смартфонов, пейджеров. С роторного аппарата набирается выигравший номер. И где-то, неясно где, в далёкой галактике или в одной из кучек, пойдёт мелкой дрожью чей-то неугомонный любимец, верный спутник и нерушимый конфедант. Чей он? Кто узнает малыша? На чьём виске в ответ забьётся серебряная жилка? Кто ответит своему? Чьё сердце дрогнет?

Команда, первой правильно угадавшая чей телефон жужжит, награждается молочношоколадным орденом Сердце Матери и поощрительным призом: всю следующую неделю членам победившей команды разрешается ходить на перекур в два раза чаще и пить кофе втрижды слаще безо всяких нареканий со стороны начальства.

Здесь можно начинать жужжать и трепетать.

Об Нату

Наталья Гончарова поправила кобуру и подтянула бретельки лифа, чтобы грудь не болталась при быстром беге. Лиф сидел как влитой. Дуэль была назначена на 5 утра и надо было успеть.

В это время Александр Сергеевич Пушкин расчехлял гранатомёт. Он аккуратно заложил в него ракету, взял на плечо, проверил прицел. Выглядел он при этом настоящим гоголем.

Дантес в великом спокойствии курил, памятуя о найденном за секретной дверью RPG9000. Он ещё не знал, что Наталья Гончарова в коротких армейских шортах заходит с тыла, намереваясь прекратить кровопролитие во чтобы то ни стало. Не знал он и о том, что на выручку бежит маленький Гоголь. Он стоял и выдыхал горький дым без единой мысли.

Секунданты, похожие друг на друга как секунданты, перебрасывались шаровыми молниями. Напряжение возрастало.

Первые лучи алого чахоточного солнца коснулись крон. Блестя шёрсткой, в голых ветвях промелькнула рыжая белка. Не рассчитав спросонья силу толчка она пролетела мимо берёзового ствола. Квирк-квирк — визжала она, падая в сугроб и прикрывая мордочку хвостом.

Секунданты сошлись в центре поляны. Прошу Вас, господа! Тяните жребий.

Пушкин наставил гранатомёт на жеребьёвщиков. Мне длинную, пожалуйста, — обворожительно улыбнулся поэт.
Нажать на кнопку

Труд! Глад! Хлад!

Пошёл на украинское консульство. Первый раз в первый класс. Широко шагая, поелику: в два — ответственнейшее собрание, именуемое в пост-советские эоны митингом, и лишь в полдень рассупонилось солнышко и массовка стала расходиться с митинга предыдущего. Усталые, но довольные, шли рабочие на ланч. Побросав транспаранты, они отпустили гелиевые воздушые шарики в небеса и пили обезжиренный зелёный чай с фальшивым сахаром. В проходах остались лежать ненужные до следующего митинга плакаты: We Will Overcome Someday, We’ll Work Hand-In-Hand, Issues не пройдут, Слава Investment Banking Department, Right! Sweet! Interesting!

Как чирей вскочил вертопрахом на углу — поворачивай, божья-коровка-китайский-альбинос! Подрезал три ряда, но довёл манёвр до конца — тридцать центов чаевых за опасную езду, рубль за то что team-player. Вышел, спеша, у какого-то невзрачного домишки на восточной стороне, сверил время с номером дома. Принтерная бумажка сообщила, что консульство, отворил — люди на русском балакают як тi бiси. Are you громодянин? А як же ж. And why do you speak English? Та так, I can switch to Russian, if you will.

Входит набринолиненый типчик. Як справы? Хуй его знает, товарищ майор, собака след не берёт. Это консул, вам к нему. Консул смотрит на меня так, будто у него тоже есть ЖЖ. Соглашается перетолмачить с поганой кацапской мовы на ридну вильну нову. Обещает посодействовать с пачпортом. Через пять хвилин я уж вновь на плинтуаре. Зафрендить, что ли?

Когда-то старик-татарин на вопрос как пройти на Мангуп-Кале ответил — Туристы-муристы! Благословил.

Что-то другое или Что значит слово “есть”

Билл Клинтон на вопрос судьи о лжи под присягой ответил — это зависит от того, что значит слово есть. Вероятно, он имел ввиду что-то другое.

В лексиконе современной философии часто мелькает “что-то другое”. Это удобный конструкт, всегда убегающий определения, всегда-возможность-чего-то-другого. Каждый раз сталкиваясь с чем-то другим, я не перестаю восхищаться его рекурсивной спиральной бесконечностью, его ускользающей красой. Что-то другое словно иллюстрирует старый бюрократический анекдот: я вам говорю приходите завтра, а вы всё время приходите сегодня. Однако, порой хочется наполнить что-то другое каким-то другим смыслом, нежели им самим предполагаемый, а вернее как раз тем, который им не предполагается, и таким образом именно им и предположен — наполнить что-то другое чем-то другим, наполнить криком пустую бочку.

Однажды маленький мальчик упал на асфальт и разрыдался. Когда мама спросила его, что же он хочет, ведь ему всё купили, мальчик, стуча кулаками, проплакал — хочу другого. В современных условиях что-то другое становится предметно применимо к области потребления. Мальчик, желающий другого, взятый в качестве потребителя, сам является чем-то другим в смысле потребления. Даже говоря о чистом, рафинированном потреблении, мы продолжаем говорить об обмене желания на предметы желания. Таким образом, отчаяние малыша обусловлено не кризисом желания — оно манифистировано собственно в крике “хочу другое”, и не кризисом репрезентации — малыш успешно называет неназываемое, но в кризисе самого обмена. Ему нечего дать взамен получаемым товарам, его обмен оказывается пустотным, тем самым и являя собой что-то другое.

Президент Буш недавно объявил, что история Ирака начнёт писаться не с чистого листа, а с запятой. Он имел ввиду что-то другое, в том смысле, что он не имел ввиду ничего конкретного. Его высказывание оставляет интерпретацию на усмотрение потребителя сообщения (вряд лиинтенционально). Но это не та ситуация, в которой мы могли бы воссоздать льва по когтю — в данном случае нет никакого предопредёленного контекста, невозможно сказать, что имелось ввиду, возможно лишь построить множество интерпретаций исходя из того, что известного каждому реципиенту. Тогда тем единственным, что объединит эти интерпретации, станет что-то другое.

Купленный в интернете товар приходит как что-то другое, как иное по отношению ко всей ранее проделанной транзакции. Прочитанный текст оказывается чем-то другим, но не лишь другим текстом, или другим текстом с другим автором, или даже висящим в пустоте силою действия полей текстом — он оказывается чем-то другим в том смысле, что не совпадает с ожиданием того, что есть текст. Реклама десятимиллионного выигрыша или подчёркнуто сексуально одетая девушка подразумевают что-то другое, их сигнал представляет чистую возможность, но возможность не обещаемого, а чего-то другого. В ситуации избытка информации, учитывая что средства её получения превышают возможности потребления, то единственное, чем остаётся быть потребителю — это быть чем-то другим. Начиная от репрезентации (анонимности), сколь бы не были развиртуализированы аватары, и заканчивая символическим обменом, что-то другое становится маркером дезориентации и растерянности бессвязного бытия, тем единым, что объединяет разрозненный повседневный опыт.

“что должно быть, чтобы что-то другое могло иметь место?”, спрашивает Виттгенштейн, совершенно не уделяя внимания чему-то другому sui generis (в контексте людвиговской теории кванторы без предикатов не имеют смысла). Возможность дальнейшей интерпретации получает толчок путём риторического указания на якобы означаемое. Подобный риторический жест призван указывать на территорию новой мысли. Но эта территория требует такого маркера только потому, что не может быть распознана как таковая сама по себе.

Таким образом, что-то другое существует в двух ипостасях:

1. как распад связи времён, т.е. наполнение значением всякого знака в условиях нарушенного символического обмена, когда объект желания не вытесняет желания при получении.
2. как риторическая фигура, призванная обозначить вход на территорию нового и таким образом выступающая как агент власти лжи, ибо никакой сущностной новизны за этими вратами не оказывается,

оба этих режима представляют единую власть лжи, единственно применённую к словам и вещам, к риторике и образу. Не имея никакого общего эквивалента, выступает на поверхность воспетая Бадью множественность без связи — которая лишь вывернутая наизнанку Делёзовская Единость. Т.е. поверхностная множественность, за которой Бадью предполагает результат пермутаций онтологической множественности, являя себя, оказывается в потреблении чем-то другим.