Инсургенты и Карбонарии: Объект №4

Инцидент №1

Детская площадка залита белым солнцем. Малиновые, оранжевые и ультрамариновые ведёрки стоят вокруг золотой песочницы. Малыш с копной пшенных волос строит замок ярко-жёлтого цвета. Девчушка в лазоревом платье с великанским синим бантом стоит позади мальчика. В её руке розовый совочек. Рядом сидит трёхлетка и серебряными формочками печёт рассыпчатые куличи. Недалеко от песочницы женщина качает коляску. На ней надето красное платье с золотым орнаментом.

Из кустов зелёной сирени за детьми следит инсургент. Видно его лицо с мелкими чёрными усиками, тело же скрыто буйными мясистыми листьями. На нём коричневая вязаная шапка с коротким козырьком.

Скоро на место происшествия прибудут карбонарии.

Инцидент №2

Инсургент вскинулся. На лице он носил рыжие усы, масляные глазки его блестели от возбуждения. Вот уж я вам, — грозил он кулаком карбонариям, — только попадитесь мне, — выкрикивал он на бегу. Повернув за угол, он спешно спрятался за повозкой. Мимо него процокали кованые сапоги карбонариев, пыль улеглась, и всё стихло. Инсургент вышел из укрытия. На него смотрела семья фермеров — сухой морщинистый крестьянин, его дородная жена и дочка девочка лет шести. Вот так мы с ними будем! — воодушевлённо заговорил инсургент, — видели как я их?! Вот так-то! Крестьянин, не вынимая травинки изо рта, покачал головой, его жена осталась безучастна, а девочка показала инсургенту язык.

Инцидент №3

Костёр освещает фигуру инсургента в разорванной белой рубахе, широко раскинувшего руки. Напротив инсургента плотной группой стоят карбонарии. Каждый из них держит винтовку, направленную на распятого инсургента. Позади инсургента расположена кирпичная стена, из-за которой высовывают кучерявые головы любопытные дети. Ночь. Ветер треплет шевелюры немногочисленных зевак.

Карбонарии недовольны углом освещения события. Их лица оставлены в тени, а сами они представляются серой массой, выступающей против индивидуального бунта. Один из карборнариев сетует на однобокость освещения событий своему товарищу. Ничего не поделаешь, с грустью отвечает ему тот, это часть нашей работы.

Скоро расстрел.

And the medium is …

Если носитель и есть сообщение, то где же романы, написанные на айфоне во время поездки от станции Залив Остолопов до станции Сто Пятьдесят Седьмая Улица?

Мы купили, мы купили, наши ноженьки в пыли

Мы купили апельсин
Он один
Мы купили ананас
Нас много

Мы купили апельсин
Он один
И я один
Мы купили ананас
Он один
Немного нас
Мы купили помидор
Нас полно
Нас миллион
С нами дядька невемор
Мы купили виноград
На проказы он горазд
Он зелён
Но много нас
Мы купили кабачок
Он один
Ему почёт
Нас чуть-чуть
И грусть течёт
Ну и пусть себе течёт
Мы купили корнишон
Полна горница гостей
Половина из них нас
Половина из них он

Мы купили хомяка
Он хорошенький пока
Мы купили аспарагус
Бабам сласть
Детишкам радость

Мы купили ананас
Баклажан и корнишон
Кабачок и апельсин
Телевизор и ковёр
Пол-арбуза и черешни
Вот и вышел человечек

Happiness ASAP

You think you know something about something? You know nothing about nothing

Братья Ваковские сняли самый счастливый фильм на свете. Фильм — ремейк некогда японского кино Маhhа GoGoGo или Давай Пошёл-Пошёл-Пошёл, но наверное не стоит его так больше называть.

Эпиграфом к Ночи Талладега стоит фраза якобы сказанная Элеонорой Рузвельт в 30-е годы: America is all about speed — crazy bad ass speed. Гонщик нельзя назвать фильмом о скорости per se — это не самый быстрый фильм на свете. Но это, несомненно, самый счастливый фильм — исходя из того что счастье это тёплый iPod.

A счастье — это тёплый iPod. Дети дружат со своими портативными Nintendo и рассказывают о своих обидах улыбчивым телеведущим — уже без намёка на аномалию в поведении. Гонщик — не рефлексия и сублимация, не карваевский ЧанКинг Экспресс, когда герой говорит обмылку — “что ж ты так растратил себя по пустякам”. Потому что братья Ваковские сняли не просто пустяковый фильм (но и его тоже) — но настоящие эмоции плюс дигитальный тульский пряник. Если обмылок не отвечает тебе, найди другой обмылок, не будь психом.

История сращивания человека с машиной рассказана так трогательно, что кажется, будто она по-прежнему утверждает семейные ценности. Ребёнок, живущий в синтетическом мире с очевидным ADD (Attention Deficit Disorder) думает только о гонках — и больше ни о чём. Единственная мечта мальчика (кататься на машинках) сбывается ровно в том феерическом великолепии в котором рисовалось в третьем классе. История сбычы мечт выдержанная в тех тонах, в которых должны сбываться мечты — по сравнению с ней диэтиламид лизергиновой кислоты выглядит палёной водкой. Обсессивное детское счастье пронизывает весь фильм, пронося его туда где обычно счастья нет — в механизм, в электронику, в technos. Это счастье синтетическое, ибо оно само есть результат скрещения детских порывов с механизмами. Иными словами, это счастье инвалида, который выиграл Олимпиаду на титановой ноге. Но оно такое же радостное как любое другое. Однако та неподвластная ирония, которую остаётся в этой фразе, полностью снята в фильме — оставлен только повышенный уровень серотонина и учащённое замыкание допаминовых рецепторов.

Фильм цитатен насквозь — от Blade Runner до Superfamily, от Vampire Hunter D до Форест Гампа. Кто сказал, что во время просмотра Гонщика внутренний критик отдыхает? Это у кого какой критик … Робот который происходит от Чапека, как славяне от рабов, становится машиной, а машина снова становится рабом. Вторая, социальная линия фильма — раб ex machina: антагонизм в фильме задан людьми на службе индустрии, которые участвуют в гонках, но ездят недостаточно хорошо и живут недостаточно интересно. Столкновение личного счастья с общественными интересами однако нужно переформулировать, чтобы не упрощать чрезмерно. И переформулировка заключается в снятии конфликат и называния происходящего “протезированием желания”. Вопрос протезирования частного, т.е. слияния с машиной, и вопрос протезирования большого Другого, в виде фальшивых гонок и подстроенных результатов, разрешается в пользу личного интереса, в пользу удовольствия ездока, а не зрителя — и разрешается вполне практически:

Именно из-за этого момента удовольствия ездока я называю этот фильм самым счастливым фильмом на свете. Потому что снимать его режиссёром нравилось — и это своё удовольствие они поставили выше соц-заказа — с тем чтобы индивидуалистически-настроенное общество критиковало фильм за бездумность и поверхностность, чтобы малая толика смогла насладиться чужим счастьем, пока массы бы тихо бубнили в кулак — я хочу своего уникального счастья …

В фильме тем не менее есть вполне ощутимая победа. Это победа над Кодаком — некогда революционный Техноколор не может соперничать с цифровым Sony, и ренуаровская пост-колониальная Индия заменяется буйством красок Гонщика — буйством бессмысленным и беспощадным.

ЗЫ Часто рецензенты спрашивают — о чём это было? О том что сращивание с машиной — это текущее состояние дел, а сращивание с системой — неактуальная вредная гангрена. В вопросе “вся нефть Ирака или конфетка Барбарис?” выбор должно делать желание. Можно даже выбирать Раковые Шейки — но никогда не пять бушелей нефти в обмен на триста грамм ирисок.

Другая Квартира: Объект №3

Конечно, это перефраз Кабакова. Другая квартира — это та квартира, которую мы выбрали, и в которой обретаемся. (И, тем не менне, это не Та квартира — не та, которую смотрели просто так, ради интереса, и потом долго сидели с калькулятором, считали — если перейти с Тампакса на Дикси, есть три раза в неделю, и жить с начёсанным сальным хахалем, то останется доплачивать ровно столько сколько вообще есть всего). Другая квартира всегда расположена вокруг, она была самым разумным выбором, самым блистательным компромиссом, образцом всепонимания; и при этом — отвечала самым главным требованиям: обладала душем, находилась недалеко, имела деревянный пол и закрывалась на замок.

Это перефраз Кабакова, но это не коммуналка, и не сквот: не деревянные панели с историей жильцов; никто не собирает в баночки свои ногти, не клеит модели самолётов, не ведёт дневники и не строит башен ле-Татлина. Другая квартира близка настолько, насколько это бывает — в её стену можно вбить гвоздь, в её спальне-кабинете-гостинной можно заснуть. Другая Квартира кодифицирована как идея и её проекция на всякий материальный носитель только превратила бы её в инсталляцию — чего автор, как правило, хотел бы избежать.

Другая Квартира открывается гвоздём. С моей стороны здесь нет двери — слышится голос из-за стены. Извините, мне нужно повесить Мондриана. Хватит стучать, я не могу вам открыть. (Играет фрагмент выступления Митча Хэдберга, гнусавящего: что мне нравится в эскалаторе, так это то, что он не может сломаться — он может только стать лестницей). Диалог затягивается, вы выходите в коридор рукопожаться, по-соседски заглядываете в его квартиру выпить кофе, посетовать на худые мусорные баки. Всё лишь для того, чтобы обнаружить то, что всегда неясно чувствовали, но не могли нащупать нужные образы — Другую Квартиру.

В Другой Квартире моментально дано то малое, которого всегда не хватало для почти полного счастья. Эта крошечная деталь, чьё отсутсвие так тревожит, там дана сразу же, без усилий. Например, большой балкон. Или сушильная машина — она там в стене. Другая Квартира выглядит почти точно так же, как ваша — кроме того, что в ней есть самое главное. Может быть, она даже немного меньше — но зато с той стороны с которой всегда хотелось. Другая Квартира хороша настолько, что затмевает ту, за которой не угнаться. Потому что за той — не угнаться; а эта почти такая же.

Непреложно одно: стоит она столько же.

Мачо одетый и Маха обнажённая (“Пусть Льётся Кровь” vs “Август: округ Осаж”)

Осень, Сентябрь
Последняя ночь
Полное луние
Страшные звуки

Фильм There Will Be Blood вышел в России в прокат с блеклым, но своевременным названием Нефть. Фильм, по сути, представляет собой склейку клише обо всём Американском с сюжетом об одиноком бунтаре (с элементами обнажения собственно бунта). Голая радость власти зачаровала многих зрителей — и нескрываемое удовольствие доминировать довело фильм до Оскара. Это удоволсьтвие в квази-краткой форме выражено в игре Grand Theft Auto IV одним из геройчиков — stay cool, stay alpha, you are genetically different. Пояснение для бета-группы — под alpha имеется ввиду альфа-самец.

Так обозначилась новая общность которая становится отличительной чертой Америки — alpha-доминация во всём и всех, соревновательность до крови, успех любой ценой, publish or vanish даже для панд и тритонов. Альфа вполне выражена в этом предельно мужском фильме, мачистском вплоть до мисогинизма (женщин на актёрскую площадку, кажется, вообще не пускали). Вспоминается анализ мелвиловскиого Моби Дика как типично америкаснкой истории, в которой фундаментом всего является Братство с дальнейшим переносом Братсва на всю Америку, на сам принцип её устройства (сериал Mad Men вскрывает не ультра-шовинизм свинорылых мужланов из былого, а растворение уз братства).

Второй новой и характерной америкаснкой чертой (тоже, кажется, слепленной с Ахава) является не-прощение. Грех никогда не прощён, обида никогда не отомщена. Тень, отбрасываемая адреналиновым шоком, никогда не исчезает. Эта на первый взгляд мужская черта оказывается вполне женской:

Когда-то Хазараский словарь издавался в Мужской и Женской версиях, кажется, всё же совершенно одинаковых. Женская версия Пусть Льётся Кровь — новый спектакль чикагской труппы Степпенвулф от Анны Шапиро “Август: округ Осаж”. Эта история женщины поверх истории семьи поверх истории времени, слепленная так же эпоповато как и история Крови (эпоповато происходит от эпопеи). Все эти матрёшечные истории являются лишь предлогом для того, чтобы обозначить совсем другую идею — так же как в There Will Be Blood выявить “американскость”, сконстурировать объединяющее начало, т.е. признать, что “настоящая Америка” — “такая”.

История женищны — оставаться сукой до конца, принципиально, до последнего. История семьи — неспособность понять другого. История времени — что-то не так в датском королевстве северной америки. Не самые оригинальный сюжеты (кроме ссучиться до нельзя), однако, очарование заключается в деталях, как Бог в мелочах. Одновременно раскованные и иронические диалоги вместе с “женской точкой зрения” и предельной откровенностью героев цементируют лакуны нарратива (сюжет American Beauty проходит в спектакле как история третьего ряда героев). Антитезой к Крови в спектакле почти все герои — женщины. Три сестры и мать, безглазый труп отца в реке, нимфомания и инцест, верные служанки и неверные женихи.

Уэльбека распяли (или же вознесли) за фразу “Женищна после 30 лет бесполезна”. Можно ли повторять Уэльбека и не быть преданным остракизму? Как шутят местные Райкины, это зависит. “Может ли белый человек говорить nigger? — Это зависит, например, допустимо fuck me harder, nigger!” “Женщины, старея, не просто становятся некрасивыми — они становятся уродливыми” — сказанное женщиной женщине в пьесе уже не оскорбляет слух.

В сухом остатке новая американская общность констутиирована как непреклонная воля быть собой. Можно переформулировать сказанное как невозможность не быть собой — то есть как требование быть сконструированным собственным фантазмом, но никогда его не признавать и не замечать. Это воля быть собой конкретна и проявлена в реальных действиях (и в фильме и в пьесе это убийство людей). Рефлексия и мягкость выставлены как пустые фетиши, предметы на которые нет реакции. Только когда самобытность складывается с конкретностью её воплощения, то можно начинать говорить об американскости …

Подпись Автора: объект №2

Для того чтобы вещь быстро-быстро стала искусством надо её как следует подписать и каталогизировать:

автор: Доброжелатель
материалы: Интернет, http, html
манера исполнения: логоцентризм, пастиш, ирония
(с) 2008