Fucking annoying douchebag

While we were bicycling around Williamsburg we have decided to go to a park, the one where Hipster Olympics were held and filmed. The first thing we’ve noticed there was a big crowd of punk-looking youth. They were pretty quiet and apparently barbecueing. The first word I could comprehend out of the crowd’s mumbling was infamous hipster’s “douchebag”.

We put our bicycles on the grass and tried to mingle with the party. Alas, we could not since there were no black leather, piercing or tattoos on us. We still looked marginal — appointed but not embraced.

Thus we’ve got two ideas:
1. From now on turn to each other as “Brother douchebag”
2. Organize a rock-band naming it “Punks Undercover”. The band would re-sing old hits of Modern Talking, CC Catch, Sabrina but in a punk manner.

Элегия

Ветер колышит мне хуй,
Северный ветер, наверное.

Южный не стал бы так делать:
Стал бы заглядывать в жопу,
Яйца кусать и хихикать,
Сыпать песком аравийским.

Северный ветер — иной
Крепкий Борей однозначный
Тронет и чувствуешь — он
Северный ветер прямой!

Старый польский шпион Шарангович как автор портрета Ленина

Хочешь быть современным художником — будь им. http://www.jacksonpollock.org. Doodle up, bro!

Неистовый Виссарион Джексон Поллок якобы переспал с Пегги Гугенхайм. Говорят и показывают (Pollock, 2000), что всё вышло у них не лучшим образом. Рисовать как Поллок теперь может каждый (см. выше), осталось лишь переспать с владельцем/ицей музея современного искусства и попасть наконец в анналы. Пусть критикессы утверждают, что неисповедимым образом Поллок неповторим и всегда узнаваем, но есть жизнь и после Поллока, пусть и под его сенью.

Одна из моих любимых пост-поллоковских работ — это “Портрет Ленина художника В. Шаранговича, выполненный в стиле Джексона Поллока II”. Сама работы была выставлена группой “Искусство и Язык” вместе с другими портретами в 1980 году как одна из заключительных схваток в деле родов концептуализма. Изначальный замысел возник из шутки о создании невозможной картины, в которой аляповатые кляксы Поллока выстраивались бы в образ Владимира Ильича Ленина. Со временем шутка обросла плотью и подробностями, вплоть до называния растрелянного секретаря Центрального Комитета Коммунистической Партии Белоруссии Шаранговича автором картины.

Выдержка из протокола утреннего заседания 4 марта 1938 года, показания Василия Фомича Шаранговича:

Комендант суда. Суд идет, прошу встать.
<...>
Вышинский. Подытожим кратко, в чем вы себя признаете виновным по настоящему делу?
Шарангович. Во-первых, что я изменник родины.
Вышинский. Старый польский шпион.
Шарангович. Во-вторых, я заговорщик.
Вышинский. Заговорщик.
Шарангович. В-третьих, что я непосредственно проводил вредительство.
Вышинский. Нет. В-третьих, вы непосредственно один из главных руководителей национал-фашистской группы в Белоруссии и один из активных участников “право-троцкистского антисоветского блока”.
Шарангович. Правильно.
Потом, – что я лично проводил вредительство.
Вышинский. Диверсии.
Шарангович. Правильно.
Председательствующий. Организатор террористических актов против руководителей партии и правительства?
Шарангович. Верно.
Председательствующий. И все это совершал в целях?..
Шарангович. И все это совершал в целях свержения Советской власти, в целях победы фашизма, в целях поражения Советского Союза в случае войны с фашистскими государствами.
Председательствующий. Идя на расчленение СССР, отделение Белоруссии, превращение ее…
Шарангович. Превращение ее в капиталистическое государство под ярмом польских помещиков и капиталистов.
Председательствующий. В этом вы себя признаете полностью виновным?
Шарангович. Да, признаю.

Этот разговор удивительно точно иллюстрирует серию абстрактных комиксов бразильца Ривана Нойеншвандера “Зе Кариока возвращается”. Зе Кариока — это весёлый зелёный попугай из Рио де Жанейро, смутно знакомый по мультфильму Возвращение Блудного Попугая:

Работы Ривана были вывешены в МоМА на выставке Комическая абстракция: ломка образа, создание образа, вместе с работами Артуро Херреры. Так, например, выглядит полотно “Без Названия, 2001″:

Херрера может показаться эпигоном Поллока, хотя но на самом деле он эпигон Диснея и Поллока сразу. Сущностно безымянный комментатор фликера написал: “Я долго стоял перед этой работой, ибо она мне что-то напоминала, но я никак не мог вспомнить что … Внезапно я понял — и это было одно из самых приятных ощущений от объекта искусства”.

Поллок титуловал свои работы номерами, как Кандинский, названием только увеличивая степень абстракности, не-связанности продукта. Херрера называет свои работы Без Названия и ставит год выпуска. Без Названия, 2005 навеяна мотивами Белоснежки и Семи Гномов — в левом верхнем углу особо пытливый глаз может разглядеть гнома с киркой:

Я предполагаю, что этот гном — тоже Ленин. Ибо, когда Британский посол отправился в тур по Восточной Европе, то для показа было отобрано три картины из экспозиции “Портреты Ленина” группы “Язык и Искусство”. По политическим причинам они не могли быть ввезены под собственными именами. Поэтому в каталоге картины были поименованы так: Портрет мужчины, Портрет мужчины зимой 1920-го, Портрет мужчины в отчаянии.

Как я ушёл с работы пораньше

На работе я зашёл в мужской туалет посрать. Нельзя сказать, что я особо тужился, однако вместе с говном, но уже из носа у меня хлынула кровь. Кровь лилась столь обильно и быстро, что на какое-то время я опешил и растерялся. Во-первых, я никогда не видел из себя столько крови до и не был готов к её уходу от меня без предварительной договорённости. Во-вторых, вместе с быстрой кровью неспешно продолжало идти говно, тем сдерживая мои возможные метания в поисках помощи. Стеснённый узостью офисной параши, я закинул голову высоко вверх, что облегчило ситуацию, ибо кровь теперь лилась мне в горло. На ощупь дотянувшись до рулона бумаги, я оторвал и скомкал мерзкий материал, после чего попытался засунуть этот кляп себе в нос. Стоило наклонить голову, как бумага насквозь промокла и красным сгустком упала на пол.

К этому времени моя одежда была залита кровью и на кафель стала натекать лужица. Глядя в потолок и глотая собственную юшку, я свернул новую турунду и поплотнее вставил в нос. Наблюдение за неоновыми лампами вместе с бумажной пробкой заткнуло фонтан. Теперь надо было позаботиться об идиотском положении, в котором я по-прежнему находился, а именно — подтереться. Одной рукой придерживая туалетную бумагу в носу, другой я нашаривал прибитые к стенке рулоны. Потом, как барон Мюнхгаузен, тащил себя за нос вверх. Ситуация улучшалась со скоростью нахождения недокуренного бычка нерадивым самоубийцей.

Посидев на толчке ещё минут пять и сменив с десяток импровизированных носовых затычек, я смог встать и надеть штаны. Моя рубашка и брюки были покрыты крупными бурыми пятнами, стены туалетной кабинки испещрены кровавыми пятернями, унитаз и плитка пола залиты кровью. Никогда не бывая в женских туалетах, я решил что уборщики повидали всякого и спишут на то, что ошиблась дверью.

Высоко держа голову, из носа которой торчало два окровавленных куска туалетной бумаги, я вышел к умывальнику с зеркалами, где меня с уважением, т.е. молча, встретили случайные коллеги. От носа до горла мордочка была покрыта красной коркой. Рукава я закатал для того, чтобы было лучше видно мои волосатые руки, выше кисти испачканные красным, ибо манжеты это ничуть не спасло от полной перемены цвета.

Почувствовав неловкость положения и продолжая смотреть в потолок, я по-дружески обратился к коллегам: мне кажется я на сегодня всё. Речь я сопроводил энергичными взмахами рук перед умывальником. Наконец, ёбаный фотодиод сработал и пошла вода. Не наклоняя головы, я принялся мыть шею, всякий раз долго жестикулируя, чтобы новая порция воды вылилась в ладоши. Семь часов вечера уже, я с девяти без перерыва и ед, — продолжал я объяснять ситуацию. Так что пойду я домой.

И действительно, напился собственной крови, и пошёл.

Наши как те

Не будет он напрасным, наш подвиг благородный, и время золотое наступит всё равно

Одно дело, когда наши впереди —
Тогда те отсутпают;
И совсем в ином свете это выглядит, когда те впереди —
А наши, как следствие, драпают.
Вот и понимай как выучился.
Когда, почитай, те вырываются вперёд,
Но и наши тоже не промах,
То встаёт повод для раздоров, междоусобиц, но и, конечно, побед —
Однако, это смотря как повернуть.

Вот если те, к примеру, бегут,
И наши бегут, может, даже ещё и быстрее тех,
Значит наверняка можно сказать, что одни
Никак не медленнее других:
То наши отстанут — и нужен рывок,
То те разухабятся, и уже ничего не остаётся, как задать стрекача.

Но в этом галопе,
В этой чрезвычайном беге,
На этом особо крутом уклоне давно укатанного виража
Наши, кажется, всё-таки несколько поотстали,
А те, похоже, уже мчатся по прямой;
Что очень зависит от того, кто где:
Стоит выглянуть из-за бруствера, приспособив для рекогносцировки
Взятый поблизости другой перископ,
Как становится яснее ясного,
Что наши уже практически вырвались, и вот-вот взлетят,
А у тех гаснет искра в глазах,
И жирным сальником коптит пропеллер.

В ту же самую наносекунду на очевидно белом коне
Выезжает генералиссимус подоспевшего арьергарда
И уверенной иноходью отправляется туда, где могла бы быть середина;
С не меньшей уверенностью собственным глазами
Всякий зрец может без бинокуляра
И прочей оптической параферналии разглядеть,
Что сверкая алым плюмажем этому навстречу,
Взяв несколько наискось от левого фланга,
Вонзая серебряные шпоры в лоснящиеся чёрные бока
Мчится тот ладно скроенный вперёдсмотрящий,
Чей образ неразрывно связан с авангардом и передовой.
И, пока наши, пребывая в некотором воодушевлённом смятении,
Добавляют хода, в пути теряя медленную часть обоза,
Те, в ложной уверенности близящегося триумфа,
Расслабленно пружинят по ещё не постеленным мостовым.

Так что в момент, когда тысячеоро готово рухнуть медно-кованное Ликуй!
И сабельный блеск зачернить небо сверкающей копотью,
И крылья самого Вельзевула с кожаным шелестом заслонить небо,
Становится наконец-то понятно,
Что это как-пить-дать наши заходят тем в тыл:
Пока те думают, что ура грянет спереди,
Оно как раз вызревает позади.

Вот только кричать его будут
Не те, кто шагал как наши, а те,
Кто всё это время
Молча сносил презрительные насмешки,
Камешки в ботинках,
Чересчур туго завязанный бант,
Всю неурядицу будней с неработающим холодильником, засорившимся туалетом и треснувшей форточкой.

Хотя конечно же героизм добровольно оказавшихся в центре
Трудно и даже невозможно переоценить.

Олимпиада

Судьба девушки Гипподамии должна была решиться на скачках в забеге Пелопа против Эномая. Эномай был отцом Гипподамии и королём Элиды, а Пелоп тринадцатым претендентом на руку Гипподамии. Предыдущие двенадцать проиграли и были убиты отцом невесты. Посейдон подарил Эномаю крылатых лошадей, отчего тот без труда одерживал победы. Пелоп же был сыном Тантала, которому когда-то благоволили боги. Тантал, однако, решил проверить их всезнание. Тогда он сварил из своего сына суп и предложил богам, пришедшим на трапезу. Боги сразу поняли, чем их кормят, и есть не стали, кроме богини Деметры, расстроенной похищением своей дочереи Персефоны. Рассеянно она съела плечо Пелопа. Боги собрали Пелопа, вставив в плечо ему слоновью кость. Тантала они навеки отправили в подземный мир, умирать от жажды и голода. Так началось проклятие рода Пелопа.

На сей раз Гипподамия решила не рисковать. Она подошла к возничему Эномая, Миртилу, и попросила его задержать крылатых лошадей. В обмен на эту услугу она предложила ему первую ночь с собой. Миртил, который был влюблён в Гипподамию, но боялся просить её руки у своенравного отца, согласился. Он заменил бронзовую чеку колеса на восковую, что стоило королю Эномаю жизни, а Пелопу принесло жену и царство.

Перед тем как умереть Эномай проклял своего возничего. Когда же Миртил попытался совратить Гипподамию, та ему отказала ему и пожаловалась Пелопу, за что последний скинул Миртила в море. Миртил был богоравный герой, сын Гермеса и Феобуды, и перед смертью проклял своего обидчика. Это проклятие добавило неудач роду Пелопа.

Гипподамия родила Пелопу близнецов, Фиеста и Атрея. Помимо этого, однако, у Пелопа был внебрачный сын, Хрисипп, прижитый им с нимфой Аксиохой. Гипподамия, в страхе что её детям не достанется трон, подговорила Фиеста и Атрея убить Хрисиппа, что они и исполнили, сбросив его в колодец. Разгневавшись, Пелоп прогнал мать с детьми, которые нашли убежище в Микенах. Там же (в Микенах) Гипподамия повесилась, оставив близнецов одних.

Король Микен, Еврисфей, был в то время на войне с потомками Геракла и на время оставил свой трон братьям в изгнании. В одном из сражений он погиб, и Фиест с Атреем стали полновластными правителями Микен. В честь богини Артемиды Атрей поклялся заложить самого лучшего барана. В его стаде нашёлся золотой баран, которого Артей отдал своей жене, Аеропе, чтобы она спрятала его от богини. Аеропа же отдала золотого барана соблазнившему её Фиесту. Тот, зная о клятве Атрея, предложил решить проблему двоевластия и оставить королём того, кто владеет золотым бараном. Атрей согласился, Фиест представил золотого барана и стал единственным королём.

Назад Атрей получил королевство по наущению Гермеса, исполнявшего завет своего погибшего сына. Фиест согласился вернуть королевство, если солнце пойдёт по небу вспять. Гермес убедил Зевса исполнить этот подвиг, и Зевс оставил солнце на Востоке. Трон вернулся назад, а Фиест был изгнан и странствовал в нищете.

Атрей же понял, что его сыновья, Менелай и Агамемнон, скорее приходятся ему племянниками. Решив отомстить, он пригласил Фиеста назад, чтобы отныне править вместе. Перед пиром он убил трёх сыновей Фиеста и приготовил их, оставив только руки и головы. Когда пир подошёл к концу, Атрей вынес головы и руки сыновей, сообщив Фиесту, что остальное похоронено у него в желудке.

Расстроенный Фиест пошёл просить совета Оракула о том, что делать дальше. Оракул порекомендовал Фиесту переспать со своей собственной дочерью, Пелопией, чей сын убьёт Атрея. Фиест так и поступил. Когда Пелопия родила сына, Эгисф, она бросила его, стыдясь инцеста. Младенца нашёл пастух, отнёсший его Артею, который воспитал его как родного. Когда Эгисф достиг зрелости, Атрей отправил его убить своего брата Фиеста. Тогда Фиест рассказал юноше, что он ему одновременно отец и дедушка. Эгисф убил Атрея и вдвоём с Фиестом ставили они править Микенами. Менелай и Агамемнон же были изгнали в Спарту, где женились на дочерях царя Спарты: Агамемнон на Клитемнестре, а Менелай на Елене.

А потом, когда девочке Гермионе было девять лет, её мама сбежала от неё с каким-то заезжим дядей. Её папа позвал на помошь своего брата и они пошли к дяде за мамой. Ходили они долго, и Гермиона выросла и женилась на Неоптолеме. Но, во-первых, у Неоптолема была наложница Андромаха, а во-вторых, совершенно не было детей с Гермионой. Тогда Гермиона уехала к Оресту, своему двоюродному брату, вышла за него замуж и родила ему сына.

Гермиону воспитала Клитемнестра. Собственную же дочь Клитемнестры, Ифигению, её муж зарезал в поисках военной удачи. Во время военной кампании Клитемнестра стала жить с Эгистом и когда Агамемнон вернулся домой с войны, жена, не простившая жеротвоприношения дочери, убила мужа. Его оставшийся единственный сын, Орест, был изгнан из родительского дома, но позже вернулся и убил мать. За него и вышла вторично замуж Гермиона.

А боги, устав от кровопролития, сняли с рода Пелопов проклятье.

В память о короле Эномае, устроившем состязания за руку своей дочери, и в память о победе Пелопа, в Олимпии стали проводить Олимпийские игры.

Современное искусство в интерьере

Хватит тащить индустриальный дизайн в мещанский уют наших мизерных жизней! Пора подумать о вечной и нетленной душе, о заветах предков, о том, как хотели жить наши бабушки и прабабушки. Пора обзавестись электронной канарейкой, смахнуть пыльный вечный кактус в чёрный резиновый мешок и поставить на дубовый подоконник гидропонную герань. Пора зажить со вкусом.

Довольно высоких алюминиевых кресел со сверкающими подшипниками вместо ножек и с упаковочной плёнкой вместо спинки. Для повышения работоспособности циничный отдел кадров ставит в офисах деревянные панели позади двадцати-одно дюймовых мониторов, а в домашний кабинет по-прежнему покупается вакуумное мусорное ведро из нержавеющей стали. Войнам информационного фронта, которые есть все мы, нужен уют, спокойствие и тёплые, древесно-телесные тона.

Поэтому я предлагаю воздеть на знамя Поля Бельво. Он идеальный кандидат. Родившись в Квебеке, он сочетает французское с нижегородским английским без усилий. Его последняя серия называется скромно и без лишних прикрас — Человечность. Если из его работ сделать моющиеся фотообои, то можно обклеить ими кухню, и есть припеваючи.

А можно купить картину маслом и повесить над чёрным бархатным столом из прессованного углеводорода. Как натюрморт Сезана в столовой троллейбусного парка.

Зверское

Томас Наш (не путать с нашим Томасом) предполагал восемь степеней опьянения, о чём в затхлом 16 веке написал более-менее следующее:

Первый пьян как обезьяна “ликует, прыгает, поёт и танцует во славу небес”

Второй пьян как лев “бросается сковородками, называет хозяйку блядью, разбивает ножом окно, готов ругаться с любым мужчиной, который с ним заговорит”

Третий пьян как свинья “тяжёлый и неуклюжий, сонный, просит ещё немного выпить”

Четвёртый пьян как овечка “горд своим красноречием, когда не в силах вымолвить нужного слова”

Пятый пьян как барышня “плачет о доброте посреди кружки с пивом, целует собеседника со словами: Видит Бог, Капитан, я их люблю, и не проходит и дня, чтобы я о них не думал, и пусть они меня совсем не вспоминают, но я не мог бы любить их больше, — после чего утирает кулаком глаза и рыдает”

Шестой пьян как ласточка “когда пьяному нужно выпить ещё чтобы пошевелиться”

Седьмой пьян как козёл “в пьяном угаре не может думать ни о чём кроме похоти”

Восьмой пьян как лиса “он пьян в своё удовольствие и никогда не торгуется за цену следующего напитка”

В русском есть множество эпитетов для обозначения сильно выпившего человека, но кажется никакой семантической нагрузки кроме усиления степени они не несут:

пьян в стельку дымину дупель сисю жопу говно драбадан трипизды тартарары зюзю хлам сосиску доску валежник и прочее

Никакой таксономии.