Время вялых атомов

Время вялых атомов, к чему лукавить, текло в эпоху безвременья и многими учёными полагается вымыслом. Не берясь судить о подлинности описываемых событий, всё же заметим, что влияние этого периода весьма заметно в современной культуре и без его наличия многие феномены сегодняшней жызни кажутся необъяснимыми. К примеру, существует вполне достоверные свидетельства того, что некогда люди жили тысячи лет, ни разу не умерев. Оставив спекуляции на предмет лунного летоисчисления, признаем, что существование времени вялых атомов даёт исчерпывающее объяснение подобному факту. Переиначив Вольтера, следует сказать, что если бы времени вялых атомов не было, его следовало бы придумать.

Памятники этой неспешной эпохи куцы. Они как хвост белки в тёмную весеннюю ночь – вертлявы и облезлы. Лишь взглянув на мельтешение зверька сквозь призму воображения, можно восстановить пышный зимний убор в металлическом сверкании сытых шерстинок. Напялим подобные окуляры и мы. Проверив, крепко ли оседлан нос, хлестнём каурку фатназии — пусть же скачет мимо земель этрусков и хеттов, мимо тучных месопотамских болот, в обход гордых костлявых бедуинов, поверх пигмеев – к землям гуингнмов и антиподов, во времена вялых атомов.

Время вялых атомов являлось не столько временем, сколько его пылью — пылью, усыпавшей место обессиленных деяний. Об этом месте, припорошенном этим временем, и пойдёт наш рассказ.

Жило-было на горе племя рассказов. Это было слабое племя, немногочисленное, но гордое и отчётливое. Рассказы занимались промыслом. Они промышляли путниками, ветрами, грозами, куницами – всем, что попадало в раствор взгляда их автора. Авторы их жили на горе Грильяж, и у каждого рассказа был свой автор, но иногда рассказы объединялись в кланы или кластеры (входившие в издательские дома как сборники), и тогда выбирали себе Общего и Единого автора, становившегося их подписью. Сами авторы относились к рассказам снисходительно, напряжённо ожидая рождения романов. Если же вместо романа рождалась девочка, то нарекали её М, и вновь принимались ждать романа. Дочерей же, рождённых после смерти автора, звали пост-М.

В отличие от своих чад, авторы мёрли редко, и всегда героически, что позволяет связывать эпоху вялых атомов с эпохой странствующих героев. Герои-путешественники, проходя через засыпанную атомной пылью долину смерти романов, оставляли следы. Ночью эти следы растаскивали по домам рассказы. Сидя у печи и баюкая утащенный след, рассказы пели колыбельные. Обычно они пели о смерти героев, и тогда авторы слетались с Грильяжа к отверстию в потолке чёрных изб и подмурлыкивали, сося лунные леденцы. Неспешно проворачивались жернова зимних вечеров, и замирали в ожидании дел скалы.

Долина смерти романов была самым печальным разломом во всём месте обессиленных деяний. Горножители сносили сюда утлые гробики почивших. Поутру их можно было застать в виде печальных истуканов, выросших на склоне. Согласно последней воле покойного придавали лете они прах своих деток – разбивали молотом гранки, жгли тиражи, рвали страницы на мелкие клочки и сдували их с ладоней, как если бы Борей жил в том же хронотопе.

Только бесстрашные номады решались проходить этой долиной. Замотавшись в пончо, сари, салопы, гуськом двигались они сквозь пламя, рукоплескания толпы (так пышно порой обставляли панихиду безутешные отцы строк), солёные водопады слюн и библиотечные лабиринты жуков-древоточцев. Иногда похоронная процессия преграждала мигрантам путь. Попавшись, всамделишные, былинные герои садились вместе со своими картонными карикатурами оплакать очередную гибель или прошляпленный закат. Всю ночь тогда не смолкали стенания и храп. Наутро герои уходили, протоптав тропинки для рассказов. Но не лишь следы оставались в пепле – множество чудес болталось в их наплечных котомках. Чудеса звенели от лёгкого шага путников, прощаясь с погребёнными.

Обитатели горы Грильяж любили карамель. Тягучая, приторная, она как нельзя лучше отражала своё время, преломляя его в себе, обнажая вялость и податливость. Закавыка состояла в том, что только удачливый рассказ мог упромыслить тяжёлую карамель. Прочую щедро слали на гору обособившиеся, спелые романы: по тучным пастбищам бродила лёгкая карамель, в облках над ней мрачными цеппелинами плыли обрюзгшие романы. Их гофрированные хоботы выхватывали из стада зазевавшегося карамелька, чтобы после проплюнуть родителям. Но лёгкая карамель на горе Грильяж считалась некамильфо; богатые демократы даже угощали ей гостей.

Тяжёлая карамель росла в земле, и её сторожила многоглавая змея М (бастардки, случайные дочери вольных авторов спускались в пещеру и там прирастали к её туловищу). М была тем, чем в других странах была кошка Сфинкса, только кратче и медленнее. Она преграждала путь к нутряному источнику тяжёлой карамели. Сына её звали Хтон. Раз, упившись амброзией, грильяжцы затеяли бурить карамельную скважину, призывая Хтона Вдохновенного защитить их от гнева змеи М и позволить добыть желанного эликсира вялого времени. Бур случайно вспорол Хтону единственный глаз и с тех пор только вертлявые рассказы, следившие за безрассудной экспедицией пьянчуг через бинокль одного из себя, знают дорогу в преисподнюю.

Обычай таков: рассказ сам приходит к подножью Грильяжа и говорит – я принесу тяжёлую карамель! Тот из авторов, кто прошлой ночью сосал лунный леденец над его крышей, снаряжает рассказ в дорогу. Он даёт ему имя, надписывает, прикрепляет броский финал и напутствует эпиграфом. Рассказ готов.

Обыменённый тогда возвращается в свою деревню и ложится спать до первого новолуния. В тёмноте, пока серп не забрезжил, он гуськом выкрадывается из сеней и утлым татем юркает в суму прохожего героя, прикорнувшего в долине смерти романов. Там жжёт серебряную фольгу сердце спящего. Схватив покрепче, стремглав мчится рассказ к охранной змее показать жар чужого счастья, перекидывая укражу со страницы на страницу. Пока М остолбеневает от накала, лиходей лопатой накладывает вагонетку тяжёлой карамели и кричит слепому лежебоке Хтону – подсоби! Проку от Хтона никакого, но всякий раз ближайший родственник сторожа оказывается соучастником налёта и дело закрывают.

С первыми звонами рассвета тяжёлая карамель, порубленная и закатанная в банки, уже течёт в гору, понукаемая колченогими новеллами. Их загодя выстругивают горцы в ожидании пира. И если к моменту распечатывания поклажа воистину оказывается липкой подмокшей сладостью, жирной и мрачной, то рассказ-добытчик с почестями печатают. А если падает жёлтым говном, что не редкость, то рассказ оскопляют, отнимают название и вычёркивают середину.

Всё описанное происходит не слишком быстро, и многие наблюдатели успевают уснуть, так и не осмыслив плавности деяний. Проснувшись, они недоумённо смотрят на ленивую пыль в луче тёплого света, с трудом пробившегося сквозь занавеску.

2 thoughts on “Время вялых атомов

Leave a Reply