Китайцы на площадях

Я храбрый китаец. Безрассудство — моя фамилия (а не второе имя, как переводят эту идиому настоящие китайцы). На площади Времён я торгую кренделями.

Выглядят крендели соблазнительно. Розовокорочно пышут в лицо прохожему, по совместительству играющего роль туриста, прибывшего в город новых небедных йориков только что. Пахнут свежеиспечённой сдобой и распаренным тестом. Дух пекарни доводит рачительного провинциала до обморока. Сколько — будто между прочим спрашивает меня прохожий. Не дорого и с солью! Достаёт из набрюшнуго кенгурятника плешивую мошну бордовой кожи, щёлкает замочком, неспешными пальцами-как-фломастер нацеживает по четвертинке. А вот и десюнчик — счастливо шепелявит после пяти минут обыска курточных закутков. Уверенно бросает мелочь в стаканчик для чаевых. Копилка протекла и монетки катятся по жестяной столешнице моей тележки. Дзинь — тренькает перкуссия. Дзинь.

Третий звонок. Разбегается занавес, обнажая туриста. Сквозь дверь в фойе, хлопающую за последним опоздавшим, турист ловит быстрый отблеск хромированного колёсного ларька. Он тут же видит, или думает, что видит, печёный крендель, посыпанный крупной солью и пахнущий свежим хлебом. Под робкие аплодисменты самозванец спрыгивает в проход и выбегает из зала, всё более входя в роль. Печёный крендель пленяет его целиком и он чинно пристраивается в очередь за невиданным лакомством больших горожан. Изображение передаётся в зал на большой телевизор в центре сцены.

Костюмеры сбились с ног, подгоняя синие вылинявшие джинсы под коричневые ботинки, наискось перешивая надувную куртку, застрачивая незастёгивающуюся молнию, тупыми ножницами срезая ценник с парусинового рюкзачка. Когда туриста играет женщина, то реквизитчики меняют ботинки на белые кроссовки, а большой чёрный фотоаппарат с широкой траурной лентой становится небольшой блестящей камерой, пристёгнутой к ошейнику. Одежда должна быть тщательно выстирана и выглядеть как новая. Готово, не забудь спросить как пройти к Бруклинскому мосту – ехидно напутствует приезжего гримёр, хлопая по плечу.

Скажите, почём крендельки? – зазнайски спрашивает покупатель.
Конечно, конечно – радостно лопочу я, вам сколько, много?
Я возьму один и банку кока-колы пожалуйте.
Урча «сейчас-сейчас», я протягиваю политую кетчупом горячую собачонку
Я не хочу горячую собачонку – решительно заявляет турист
Конечно, конечно – соглашаюсь я и добавляю поверх горчицы
Я хочу крендель – тыкает он рукой в висящий под стеклом и на крючке крендель. Его хочу. Дай!
Простите-простите, забыл-забыл, кланяюсь я и достаю из холодильника бутылку ледяной прозрачной воды.
Крендель! — кричит турист.
А как же, четыре динара – с улыбкой отвечаю я.
Я не просил это, я просил то – указывает турист на вожделенную загогулину.
Четыре динара, сэр, — оскалом напомаженного клоуна киваю я в ответ

Сцена расставания с мелочью, накопленной в школьные годы путём продажи одноклассникам речных ракушек, проходит под неодобрительный ропот статистов, выстроившихся сзади в очередь, и улюлюканье клакеров в первых рядах партера. Турист с горячечной собачонкой и бутылкой льда возвращается в зал и садится в проходе, чтоб выскочить в гальюн, если вода окажется из-под крана.

Канализационный люк напротив передвижного ларька отъезжает, в жёлтой каске появляется голова суфлёра. Крендель на месте? — шепчет суфлёр в микрофон, фонящий в настенных динамиках зала. На месте – шепчу я в ответ. Очередь затихает.

Следующая линия – выстреливает продавец победоносный китайский клич и киномеханик идёт менять бобину.

Leave a Reply