I am

Агентство, торгующее современным искусством действует как телефонный хулиган: долго и настойчиво звонит, но в тот момент когда вы говорите алло на том конце немедленно вешают трубку. Это перформативный акт, действие совершаемое ради самого действия. Современное искусство не несёт никакого сообщения, кроме того что оно есть современное искусство (наследуя романтической традиции искусства для искусства и доводя эту идею до формального воплощения). Таким образом высказывание современного искусства оказывается фатическим — оно проверяет есть ли на том конце собеседник, но лишь для того чтобы утвердить своё существование. Современное искусство — это нарцисс-дислексик, он может пожать руку (только для того чтобы ощутить явность самого себя), но не может ничего сказать.

Иначе говоря, современное искусство есть звонок с того света или письмо, размокшее в бутылке. Вытесненное производством в своём прежнем кустарном изводе, оно не может быть ничем сущностным, не в силах обладать никаким наполнением, ибо наполнение немедленно апроприируется прочими институциями, вовлечёнными в процесс обмена. Агентство современного искусства стремится утверждать, что это само современное искусство борется за право быть. Однако претензия на бытие требует отличий, обособленности.

Борьба политизированного авангардного искусства, ставшего в последствии нейтральным современным, за рынки влияния демократизировала искусство до состояния неразличимости, что и явилось основанием претензии на онтологический статус. Текущая стратегия переноса акцента на само существование размывает статус искусства настолько, что любую онтологию наделяет способностью быть искусством. Но тут возникает ловушка всеобщности: коль скоро что-то существует, а существование проходит по ведомству искусства, то всё сущее есть искусство. Однако для того, чтобы как-то называться нужны уникальные черты, соматические признаки отличия. Так борьба за рынки влияния превращается в борьбу за имя “современного искусства”. Имя позволит институализироваться, обрести собственное пространство и стать одним из игроков на поле обмена. Единственный способ создания такого пространства в условиях когда всё существующее неотличимо от искусства — это перестать быть per se, сняв с себя таким образом всеобщий статус существования и начав устройство трансцендентального искусства.

Это двойное требование очертить границы и в то же время перестать существовать вполне воспринято. Отказываясь от контекста за современным искусством сохраняется контекстно-устанавливающую функция. Так, высказывание Аз Есьм превращается в первый признак современного искусства. Вторым признаком, отражающим требование не-существования, становится окончательность утверждения существования, отсутствие каких-нибудь свидетельств наличия. “Я существую” звучит безо всякого продолжения или предисловия — кроме Ich bein современное искусство не говорит ничего.

Мотрификация искусства есть самая удачная попытка инкорпорирования современного художественного проекта в коммерческое пространство. Загробный мир современного искусства явлен — проводятся выставки, работают галереи, продаются работы. Эти свидетельства требуют признать успешность проведённой реформы, удачу проекта. Однако предъявление трансцендентальной онтологии, то есть утверждения существования самого существования, не прошло без некоторых компромиссов, на которые пришлось согласиться институции чтобы по-прежнему быть.

Так, следствием требования несуществования является отсутствие связи с субъектом, указания на “Я” в “Я существую”. Усечение “Я” есть результат требования к современному искусству перестать существовать, которое вытекает из необходимости обретения отличительных черт.

Именно отсутствие говорящего субъекта делает вопрос “Кто говорит?” столь травматичным для сегодняшней ситуации. Официальный ответ на этот вопрос предельно исчерпывающий — Автор мёртв. Но не вопрос “Кто говорит” оказывается опасным для существования проекта: максима “автор мёртв” рождается как необходимость снятия другого вопроса — “что сказал”. Т.е. смерть автора является превентивным выстрелом художественного истеблишмента для предотвращения следующего вопроса — “что сказал”.

Эта смерть хочет казаться выросшей из севших от многократной стирки романтических обносков одинокого демона на скале, наконец-то покойного. Действительно, институту современного искусства выгодна смерть автора. Во-первых, вопрос интенции, существенно влияющий на рынок сбыта (примеры Вагнера или Штокхаузена достаточно показатльны), разрешается в пользу институций в момент объявления всего произведения автонекрологом — ибо интерпретатор тогда остаётся единственным проводником, а выбор интерпретатора диктуется рынком. Во-вторых, продажа мёртвых авторов выгоднее по-прежнему производящих ввиду приращения символического капитала за счёт уникальности произведния.

Можно ошибочно предположить что автор принесён агенством в жертву для максимизации прибыли — частично идущей на поддержание коматозного состояния самого же автора. Однако смерть автора есть следствие новых условий существования в небытии, а масимизация доходов есть результат инкопрорирования современного искусства на поле экономического обмена, что и было изначальной задачей.

Другое следствие помещения искусства в трансендентальную область — это возрождение казалось обречённого института художественной экспертизы, школы вкуса, синдрома Стендаля. Во всё более и более индустриализирующемся современном искусстве появляется новый эшелон персонала — кураторы, устроители выставок, друзья художников, т.е. коннносье.

Конносье, эти романтические паразиты, проецирующие собственную субъективность на систему ценностей, выжили, превратившись в зомби. Их сумасбродные суждения, их апелляция к ауре аутентичности, их тонко настроенное чутьё нашли способ существовать в пространстве объективных тестов и статистики. Более того, их несправедливое суждение оказались востребованы более чем когда-бы то ни было, внося необходимую сумятицу в предсказания аналитиков. Выступая агентами судьбы они стали абсолютно необходимым элементом рынка. В ситуации нормализирования процессов производства дисбаланс, непредсказуемость (и таким образом несправедливость) создаваемые экспертами оказывается движущей силой, препятствующей застою.

Кураторы сегодня — это гадалки и вестуньи, посредники между живыми покупателями и царством мёртвого современного искусства. Ввиду своего двойственного статуса они деформированы, но их двойственный статус требует такой деформации: они тиресии, шестигрудые гермафродиты, общающиеся с духами; они лысеющие сталкеры, проводники по запретным зонам, ведающие неведомое. Всегда ебанаты, всегда с придурью, они утверждают за собой полное на то право потому что они арт-директора. Деформация т.е. их очевидное отличие, позволяет наполнять контекстом своё личное суждение. Самопровозглашённая уникальность разрешает дать себе имя и обозначить операционное поле. Так кураторы становятся авангардом современного искусства, его провозвестниками и полномочными представителями — и его продавцами. Их оценки и выборы не подчиняются земной логике и не подлежат критике, их субъективность есть посредник между неведомым объектом искусства, утверждающим своё существование безо всяких доказательств, и пространством субъектов, занятых заботой о себе. Взгляд куратора, или взгляд Тиресия, формирует судьбу послания из загробного царства, о котором с уверенностью можно сказать только то, что оно есть, свидетельством чему в подлунном мире служит движение денежных потоков.

Итого, пространство современного искусства задано двумя положениями:
1. манифестация собстенного существования
2. отсутсвие всяких доказательств своего существования

Основными следствиями такого положения являются
а) отсутствие говорящего субъекта
б) наличие сумасбродных интерпретаторов или мета-авторов

16 thoughts on “I am

  1. : но в тот момент когда вы говорите алло на том конце немедленно вешают трубку.

    что ты вообще понимаешь в искусстве. думаешь, перебрался к пидарасам в челси и всё автоматически озознал? когда говоришь алло, не немедленно вешают трубку и стучат ею резко и прямо тебе в темячко. далее все правильно: Это перформативный акт, действие совершаемое ради самого действия. чтобы ощутить явность самого себя.

    • где же ты видел таких бравых бойцов?
      кажется со времён дада на ринг никто не выходил
      Но даже если и выходил то сказать им совершенно нечего кроме того что а вот он я а вот и музыка моя

    • а разве в таком случае тебе не кажется странным – как мне в оптике моих новых увеличительных очков – что за искусство, предикатированное производственными процессами и денежными потоками, не бьют как за литр ближневосточного керосина?

    • искусство — это чистый финансовый резервуар
      мгновенно растворимый рафинад
      говнохудожник Климт в золотых позументах куплен Ноа Гэлери за 125 миллионов сам-знаешь-кого
      дети в Африке обрыдались — всей Африки скопом с аравийским полуостровом — на третьбем этаже висят их концентрированные слёзки — сусаль

      искусство — это не ресурс, это сам сиволический капитал и есть
      это искусство инфлирует деньги а не наоборот. оно их единственный гарант

      за искусство бить морду можно только в религиозный войнах — в настоящих религиозных войнах а не в сублимированных
      а настоящих религиозных войн кажется никогда не было. война это инструмент, а искусство — единственная непререкаемая ценность с которой все согласны

      но войны за перераспределение искусства конечно будут :-)

    • мне одно не понятно.
      в расстворе с каким процентным содержанием формальдегида ты хранишь свои мозги? – что позволяет до сих пор иной раз разражаться такими умными текстами.
      может быть ты изначально был забальзамированным покойником?

    • я так понимаю ты решил ad hominum сука такая
      а вот ты если голову из жопы вынешь то тоже так сможешь

    • к Плохому искусству? А Плохое Искусство это как Плохая Девочка — очень сексуальная?

      я говорю об институте современного искусства — Мома, Гугенхайм. Мока, Витни, Тейт Модерн, Сачем (галерейное искусство), u name it

      я не говорю о процессах существующих на полях обмена, по краям его — там где выковываются многие идеи, откуда зачастую вычерпывается контекст и называется искусством позже

      я не говорю о youtube, порнографии, facebook, графити, корпоративной культуре, голливудском кино

    • вот вероятно такой и полагается быть реакции на хорошее — чзх?
      то есть это нечто сложно идентифицируемое, аппелирующее к предыдущему опыту с непонятных позиций
      если эта изначальная неопределённость будет аппроприирована то она превратится в новизну
      новизна уже может быть институтиализирована и инкорпорированна в культурный контекст — например как утверждение новизны современным искусством

      мой аргумент во всём этом не мой — все такие утверждения есть фашизм
      институт который провозглашает чрезвычайное положение, актуализируя его своим провозглашением — это фашистская практика
      а что может быть романтичнее фашизма? только искусство

  2. >Аз Есьм
    с точки зрения термодинамики, это всегда и была единственная фундаментально-обоснованная функция искусства. все остальные функции – не существенны, и в этом смысле монетизация искусства очищает.

    • С точки зрения термодинамики всё трын-трава.
      Вот законы термодинамики:
      1. Цель оправдывает средства (способ перехода от состояния А к состоянию Б не важен и не влияет на конечное состояние системы)
      2. Смерть неизбежна (переход от тёплого к холодному необратим)
      3. Жизнь напрасна (энтропия является елинственно-устойчивым состоянием системы и равна нулю при абсолютном нуле)

      Те я бы не стал выбирать термодинамику в учителя — слишком романтическая дисциплина

  3. бось что до того как перейти к метафорам мне нужно понять о чём речь — а пока у меня не выходит

    я всегда считал что внутри системы значит что система закрыта — а коль скоро она закрыта то энтропия растёт
    если же системы нет то наверное всё открыто и так как для бесконечного познания требуется бесконечное количество времени то значит работай, не работай — всё едино

    если в закрытой системе может расти энергия (отричательная энтропия) то так можно и вечный двигатель построить

    можно в после-пригожинские времена вечный двигатель построить (пусть плохенький, второго рода)?

    • Примеры:
      ты можешь сидеть дома, но окна держать открытыми (внутри открытой системы).

      если при этом ты топишь печь, то ты производишь внутри системы энтропию, и сбрасываешь ее наружу через границы открытой системы – через окна.

      если работает кондиционер и окна закрыты, то внутри системы энтропия не производится, а откачивается наружу через кондиционер, снаружи она соответственно возрастает. легенда говорит, что поэтому в Манхэттене особенно жарко летом.

      насчет вечного двигателя сомневаюсь, но попытки осуществить цикл (двигатель или холодильник), с эффективностью, равной эффективности цикла Карно (т.е. с теоретически максимальной эффективностью) были – эта работа 1994-го года поставила на них некую запятую.

      энергия не обязательно означает отрицательную энтропию

Leave a Reply