Открытое письмо турецкого султана

Дима!
Утроено энергично, самоподбадривая: Дима!

Да, Дима!

Так спасиб же объемля горазд всю его фигуру из стати и пыли — спасиб же! Но ты ж же — молодь! Гарцеват! Витиеват, ораторствуя для сильных, знающих лоск трепещущих словесов! Ууу! Ааа! Ррр-рык!

Бодьоро: Эх!

Еду утрянью (серой набрякшей дрянью) к послам республики, стану бить челобитную и молить о выдаче грамоты для свидания. Для рукопожатий и пенных кубков. Авось, столкуюсь — так и не откажут.

Езжу многомильно, скороходом, с записочками — из пункта А в пункт Б, там отмечаюсь в трактире, и немедля отправляюсь назад, спеша с доносом. Разносолами меня не почуют, но свои полпинты с огуречной краюхой взыскую. Турнут не дай же бог и без приработка куковать век, опылять чужие гнездовья. Золотари в зависти, завистники — ездун да и с доходом, я ж кручинюсь, недужу. Дожди зачастили, и пронзая их сплошную пелену на своём кауром, грущу об оседлости, степенности, надёжном притороче, ан нет — мряка.

Перелистня везомые пакеты, рад получаемыми от тебя треуголками весьма, хоть мой ответный письмоноша стал сбоить и хандрить, да недужить ломотой.

Припоминаю давнишнее:

Младотурком я рысил на ишаке по острову Мраморного моря, а со склона спускались конные сельджуки, и я не свернул, и нехристь отступила, а на вершине холма стоял храм. Невдалеке были дощатые столы, мы пили на них домашнее сухое и уплетали буреки — о, эти крохи сырных буреков! Без че, запросто, накоротке, они малы и пленительны, хрустящие треугольники с белым вкусом.

Теперь обретаясь всё более в памятных закутках, таращу свои двоякие вперь, к наскоком покорённой жимолости. С повиликой — непременно помешивать надо повиликой, иначе выйдет дрянь из самого начала цидульки.

Это всё говорю совершенно радушно, блаженно млея в преддверии.

Leave a Reply