Утро 98 года vs now

Весь день не одевался, даже к обеду — блаженное безделье, счастливая пижама из одних трусов. В шесть вечера звонил знакомым, впрочем по делам, но те были уже безудержно пьяны, а был будто только проснувшимся.

Разбирая словесные завалы по компьютерным закуткам, набрёл на стародавний кусок пробуждения, как Гала заставляла Дали рисовать и он писал сранья, так я отчего-то, помню, записывал.

утрами (Соколов говорил о первостатейной рифме к слову “перламутр” — утр) дальними, давними писалось нижебудеприведённое … Но было ли? Взаправду? Не думаю, знаю только, что теперь много иначе.

“Утро, как всегда, сподличало, войдя без стука и застав меня спящим, разметавшимся. Я даже не проснулся, когда жаркий луч вперился в пятку и медленно пополз по ноге, задевая волоски, колыша и тревожа их своим горячим дыханием. Бесстыжие поползновения лучика-указки процарапали загарную полоску от икры до ягодицы, и если завтра я буду лежать слегка под углом, а послезавтра — тоже под ним, но другим, поворачиваясь каждый раз на одинаковое количество градусов, то, возможно, я стану похож на зебру или уссурийского тигра, или хотя бы на енота-полоскуна. Не исключено также, что подобные сомнамбулические солнечные ванны доведут до ожога, но лежа в оцепенелом пару мечтаний мне приятно думать, что я неопалим. Зебры очень быстрые, тигры смелые и сильные, а вот енот-полоскун скорее срисован с меня, чем я — с него, поэтому от нахала мне ничего не надо.

Из-за шторы вынырнул второй лучик, выпустив когти, провел мне по лицу, задел бровь, и, оставив пунктирные дорожки алмазной огранки, рванул исполинской петардой в самом сердце глазного нерва. Осколок стекла попал внутрь, озарив полутемную сцену сна всполохами небывалых сокровищ. Я, по-видимому, озверев, ударил лучик наотмашь, отбросил его далеко на восток, за Камчатку, обшаривать пролив между Сикокку и Хокайду. Бессознательно я бью очень сильно, очень. Квант света облетел Землю по экватору так много раз, что успел выучить рельеф волн до последней складки, а в моей голове недовольный режиссер только попросил выключить рампу подоспевших сатиновых статистов; и пока будет гаснуть спираль накаливания, я зачерпну неяркого свечения в ладонь, сожму пальцы в кулак, пару капель охряного свята стекут на костяшки — капли совсем не жгутся и невесть откуда проступившие глупые девицы вдруг скажут: Данко, данко, скажут так дивно, что на миг поверишь, будто они читали Горького. Но ничего кроме сладкого в моей утренней дреме не подают, я закажу то же, что и все: два капучино и крекер, нет, два крекера и капучино, нет: я попросил бы вас об одолжении: литровая банка малины; поставьте, пожалуйста, позади лампу дневного света и много желтой фольги раскидайте буквально повсюду и тогда в месте склейки, да, по всему помещению, везде где только помещен я, лампа дневного света и банка с малиной. Место склейки моего глаза с навылет светящейся ягодой создаст цвет, спрятанный у меня в кулаке. Руке тепло, я кладу за шиворот солнечного зайчика и ежусь от горячей волны пронизывающего счастья.”

Leave a Reply