Благополучие

Всё присоединяется, составляю неизменную сумму, и только то то, то сё. К примеру—отель, показавшийся в прошлым приезд препоганейшим задрипанцем, вдруг расселяет меня в изумительную угловую башенную комнатушку, на приятном и числом и умением шестом этаже, а не на сквалыжном восьмом, как в прошлой раз. Также у угловой комнатушки имеются чудесные подоконники вовне, наружу простирающиеся мощные каменные полки, охватывая рубленный шестигранник комнаты, в котором внутри сиднем я.

На окошках песчаного цвета матерчатые складчатые жалюзи, с большими медными кольцами пропущенной лебёдки-лески. Приятными дутыми гамашами, гофр крупной плиссировки, буклируются вовнутрь.

Сорокапятиугольный шахматный ковёр с разбавленным кофе белым и разведённым молоком чёрным—все квадратики ромбят и ходишь лишь слоном-офицером—диагонально, наискось. Ковр под плинтус, но есть щели—как промежутки, а не как пыль.

Также четыре работающих лампы, дизайна модерн: не новые, но вполне фирменные, изящной невеликостью прямоугольной вполне, да вполне, да—лампы. С раструбами абажуров, у двух боковых тёмной ткани, и, горя, лампа просвечивает свой платяной купол, обнажая вновь косой испод грубоватой ткани, идущий угловатыми чёрточками, внахлёст—темно-коричневый, вставить бульбы поярче и был бы вишнёвотёмным. На серебренных пирамидках подставок—как зиккурат, большой серебренный и сверху поменьше, грубо согнут и грубо отполирован, с золотыми шариками балясин—торчащих спиц (писц? цисп? лесниц?) между вальяжно вьётся чёрный шнур—провисает небрежно от золотого промежного шарика к золотому, шарики золотыми пластинками крепятся поперёк серебряного штакетника, такая повсюду аранжировка, одна напольная, две натумбочных близняшки, и настольная—с упором массивных хромированных опор в чёрные матовый блины, все высокие, стройные—только настольная несколько брюзговата, но она и солидна, у неё чёрный копр, белый испод, свежий девичий сверк жирафьей шеи.

И светлая тигровая мебель цвета прокуренной кости в никотиновых разводах, столик—скорее схож на бюджетную модель бюро, с открученным набалдашником ящичка, ущербное трюмо с задвигающимися ставнями, под ним многоротый комод, прожорливый носконос и известный трусист, нижнебельевой подхалим. Он зазывно распахивает просторы нутряных фанерных простыней, тройным зевом манит опрокинуть стопки носков в пахучих кристалликах.
Рукояти меблировки выполнены бляхой размером с царский пятак, навинченная верхушкой на шпиндель она матово коричневеет – вскрытая коричневым лаком, блещет неброско, предлагая ухватиться и потянуть на себя.

Заподлицо любого столика (есть ещё и журнальный) чёрные морёные полосы, они повсеместно охватывают скорбный скарб изнутри, воображение изготавливает их и тумбочки из сгнивших великаньих зубов, выдолблено из цельного куска—оттого подложка глядит натуральной фальшивкой. В изголовье двуспальной королевы круглит глаз-дыра, ниже треугольника алькова отчёркнута полоса голов—не выше.

Три картины конвертной тематики клеятся к скомканному обойному рельефу, внутрь от окон ведут мраморные плиты, обои представляются затемнённой мраморной версией, комковатой и пока не разваренной. Картины несут диагонали и зигзаги, зебристые шашки и зазубрины молний, впрочем это две надкроватные, надтелевизионная полна цветной вермишели, оцифрованных волос и желтизны пе.

В тумбочке зелёная мокрой акварелью по картону лежит Holy Bible, папиросная бумага, открыв её произвольно, читаем:

Barley also and straw for the horses and dromedaries brought they unto the place where THE OFFICERS were, every man according to his charge.

В такой разметке я слышу сплошь грецию, а вовсе не католическую лапидарность, типичный грецкий стих, с полуденными долготами. Но, призывая каббалу в зачинщики, открытие было не случайным, и я надолго ухожу вглубь насыщенно изумрудных волн с золотым теснением святой книги.

4 thoughts on “Благополучие

  1. а что это за “святая” книга с золотым тиснением?

    Зоар по-русски так не издавали. он без золота издан. черен.

    или просто Библия?

    • “Горе тем, кто не хочет учить “Зоар”, ибо они несут миру нищету, войны и катастрофы”. Тикуней аЗоар, Тикун 30

      Нет, это была не книга “Зоар”, это была обыкновенная отельная библия в тумбочке возле кровати, та самая, к которой Бродский, став придворным поэтом-лауреатом, хотел докладывать ещё томики стихов.

      А Зоар издана на русском — и именно залёная с золотым тиснением. А раньше в неё селёдку заворачивали. А теперь — по-русски, и с золотым тиснением. И зелёный коленкор.

Leave a Reply