ЖЖ-формат. Два фильма


Max.

7-th Street.

Мах — на первый взгляд не слишком глубокий фильм о начале Адольфа Гитлера. Как художника, как личности — читанная в дестве Лисица на чердаке подзабыта, фильм не обновил воспоминаний, ибо не совпал.

фильм 7-th Street — не вериться, что это вообще будет идти где-то вне Манхеттена, и может это и правильно. Но фильм важный для меня в качестве обозначения неких вех развития, задания векторов новых массовых жанров … Я давно отслеживаю экранные опусы вроде Bowling for Columbine, Jack-Ass и прочего, что вдруг выстреливает в сверх-массовый прокат. Достаточно вспомнить шумиху по поводу Blair Witch … Понятно, откуда растут ноги, но ведь догмовские фильмы (вполне массовый Идиоты) не пускали в переполненных залах провинциальной америки.

Сумбурно я что-то бормочу. Смысл в том, что выстреливает, насколько я вижу, “новое документально кино”, которое не документальное вовсе. Новый метод снять фильм не заморачиваясь, в DHV-формате, с руки, с глухим и грязным звуком, с прямыми планами и даже без наплывов. Высказывание в ЖЖ-формате — вот я, хороший парень, вот моя жизнь, вот моя жена, вот моя собака, вот мой сосед, он мудак, врезом дан анекдот о соседе. Но при этом культурный слой всего показываемого столь глубок, и тут же столь перепахан, что нельзя ни видеть, ни не видеть того факта, что перед нами — кино (шире — некое искусство). В которое просто уже невозможно не верить, ибо оно правда. Зритель=оператор=режиссёр. Но не банально всё уплощая и схлопывая в одну точку, в единую личность, в целостного замкнутого на себе аутиста-андрогина. А оставляя каждому свою роль в этой пьесе. Просто площа иерархическое поле — победивший постмодернизм вальяжно грассирует, развалясь на шёлковом лакированном стуле, в его руке на отлёте — самокрутка из Известий, под его ногами резвятся малыши, выполненные в виде шариков ртути с ржавыми проволочным ножками и улыбками из обломков лезвий нева. Сталкиваясь с отпрысками, каждый раз видишь искажённого себя — комната смеха, в которой уже не смешно, а наоборот — комфортно и спокойно. Восстание против правил хорошего тона стало правилом хорошим тоном, теперь можно с ленцой революционерить.

Не французско-бельгийский способ “по-новому рассказать историю”, а бархатная революция, бойсовская обивка старых стен новым пурпуром, чтобы, несмотря на формально косметические изменения, комната перестала ей быть. То есть шаблонность приёма более никого не от чего не отвращает — ну, шаблон, так и мы не Эйзенштейны. Ну цвета задраны в радугу — так и мы не Лумьеры. Нюанс здесь в “мы” — мы это теперь и поставщик и потребитель. Змея укусила свой хвост и ничего не почувствовала.

Таковы, по-разному, и 7-th Street и Max. Первый — история непростого парня, который не скрывает что он и прост и не прост, но без лукавства — да, жил на седьмой, пуэтро-риканцы, драг-дилеры, но и учился на восемьдесят девятой и медиссон авеню, и в New School тоже ходил — но дома у мамы была богема — но вот один из её любовников, индеец — держит на крыше собак, добрый дядька. Это история о том, как неудачливый голливудский актёр снял фильм о своём районе — о том, кто жил раньше, кто жил позже, о времени, которое проходит по улице номер семь. О его тяжёлой поступи на фоне личного развития и взросления, о том, как евреев сменили чёрные и латиносы, о том, как всех прищучили драг-дилеры, об уличных миллионерах, которые сдают пустые банки от пива, об отце — нобелевском лауреате, работавшим с эйнштейном, о матери, модели и покровительнице искусств, об их разводе, о жизни. Именно что этот фильм — о жизни и больше ни о чём. Целенаправлено — развёрнутый ответ на вопрос как дела. Набор банальностей, поданных без соуса, отчего они и огрубели и стали парадоксально съедобными — ибо сама жизнь представляется набором банальностей. Антипафос антиэдипа. Съёмка — грубейшая, но — старики рассказывают свои истории, композитор с женой балериной — очень морщинисты, фильм делается долго, около десяти лет, сначала композитор (красавец) жив, позже умирает за кадром. Живые люди, плоть и тлен, ничто не вечно, целлулоид тоже. Концовка — преобразование этого сообщества 7-й улицы, неизбежные перемены, превращение в фешенебельный район. Герой — это неподвижный центр, он остаётся жить всё в том же квартале. Вход в кинотеатр: полный зал, получасовая очередь на пятнадцатиградусном морозе.

Max — фильм о Максе Ротмане, встречающем Гитлера. Макс Ротман — торговец искусством, Гитлер (скорее, Шикельгрубер, но это собственно о том же — да, Гитлер вряд ли называл себя в год подписания Версальского мира Гитлером и любой консультант это скажет — но это не важно, потому что sapienti sat est, а неумный пусть думает, что Гитлер родился Гитлером) — молодой, отчаянно нуждающийся художник, бесталанный и не знающий, куда податься. Макс Ротман активно продаёт картины Макса Эрнста и спит с молодой Мерит Оппенхайм, вероятно замещая выбывшего на скамейку американских запасных Мена Рея — это опять никого не трогает, и меня в том числе. Пастиш ли эти культурологические сдвижки? Нет, ни в коем случае — это упор на то, что ты и я (пресловутые мы) знаем, что обитая мехом ванна в сочетании с определённой распущенностью и губками гузкой означает рождение одного из самых интересных женских сюрреалистов. Тот кто знает — знает, тот кто не знает — ничем не поучаем. Историческая неправда — поданная, как вымысел, оказывается ровным рассеянным светом, обстановкой, в которой можно радоваться, найдя на полу фантик конфеты с картиной “Медведи в Лесу”, а можно не найти, а можно сказать — какой красивый фантик, ты видел?

Это было в Арарате, оттого так и названным — с места описываемой резни армян не видно Арарат, о чём консультант заявляет, едва увидев декорации. Но фильм должен быть назван Арарат — потому что фильм не о том, потому что Арарат хорошее название, потому что режиссёр и зритель солидарны в том, что на заднем плане уместен Арарат. С разных позиций, без гнёта симплетонов, без хлеба и зрелищ, зритель соглашается с белоснежным Араратом, как с ним соглашается консультант.

Гитлер Макса — это Гитлер победившего и обленившегося постмодерна. Никакого особого эпатажа, спокойное повествование, причём слепленное даже сюжетно из чудовищных клише. В день своей смерти, Макс Ротман мириться со своей женой, балериной, и утром, уходя по делам, говорит — увидимся вечером. Зловещий шёпот за кадром: чтобы никогда не вернуться … Не правда, шёпота не было — ибо шёпот был бы дурновкусием (моей персональной претензией ко всему ПоМо, я не корю его за (де)идеологию, я чураюсь его эстетического разночинства). Обнажение приёма, ставшее приёмом и ничего не обнажающее более, но служащее удобной иконой на месте предыдущей рамки вязью.

Гитлер, безумный слюнявый ублюдок, выдавливающий карандашом на ватмане ART + POLITICS = POWER Бездарный художник, он находит себя, совершенно отчаявшись, порвав в истерике холст, и преступив к созданию детского, наивного “новго мира” — с красными нарукавными крестами (ещё не свастиками), орлами, куполами и тяжёлыми массивными зданиями будущего тертьего рейха. С архетипическими плясуньями-брунхильдами. Еврей Макс Ротман приходит в восторг от самобытных работ Гитлера, обещает сделать ему шумную выставку, они догавариваются встретиться в ресторане. Гитлер читает свою последнню лекцию против евреев, читает в той манере, о которой он вопил — это новое искусство, политка — это искусство, я, художник, и я сам есть своё произведение — с вполями, с истерикой, невнятно, читает настолько вдохновенно, что посетители лекции походя убивают идущего на встречу Макса, и выставка будет экспонирована на много лет позже в исполинском масштабе.

Молчаливое большинство не отбрасывает тени. Безразличие “масс” ко всему, не вызывающее омерзения, не вызывающих омерзение. Так ли поглощающи эти аморфные массы, так ли они всего этого не знают? Конная посредственность оказывается слабо темперированным роялем, играющим “От Элизы” (был такой эксперимент в начале века — бетховенскую элегию играли задом наперёд). Теперь инверсия вовсе не так прямолинейна, и даже от инверсии остался лишь инверсионный след в небе, дымка былых технологий.

Для обмена обе стороны должны предполагать, что ценность предметов сделки равноценна. Герои сегодняшнего пространства равенства — нерадикальные артисты, умеренные сумасшедшие, не слишком зверские злодеи. Это вовсе не отношение “плохого” с “очень плохим” (как характеризовали Pulp Fiction), это “очень плохое”, намеренно спроецированное в “просто плохое”. Поставляемый продукт усреднён вовсе не от торжества посредственности, но от необходимости мышей для участия в эксперименте, а не тигров и белоголовых сапсанов. Радикальная манифестация плохо поддаётся изучению, её упрощённая модель даст пищу много более обильную — зритель/получатель оказывается в своём статусе перцептора столь же ценен, сколь и режиссёр/креатор. Автор победил смерть неизвестным науке способом.

2 thoughts on “ЖЖ-формат. Два фильма

Leave a Reply