блин, все считают нас клонами.

блин, все считают нас клонами.

Берёшь спирт и нашатырь. Даёшь нюхать, говорят — сильно, но отличить действие и обонять разницу не могут. Что ж делать с эстетической нечуткостью засмоленных ноздревиков — не ведаю. Я бы ничего не делал: нечего. Как говорят пожарники в массовке: что говорить, когда нечего больше говорить.

И: кто пишет? кто заскорузло канючит о клонировании и головотяпстве? Кто они, откуда они идут? С уверенностью можно пролагать только их последующий маршрут. Он щербист, но прям, на чашечку чая.

Как доказать обособленность двум точкам, удалённым друг от друга (да, “друг от друга” здесь вскрыто двойным лаком) тысяч на 10-13 миль. Можно конечно вычислить, но всё одно — центр всюду, окружность нигде. Тут вопрос — кому доказать, кто не верует столь истово? Перед кем плеснуть волосатой гривой воспоминаний?

Далее: стихи наши одинаковы? Какие именно? Чем? Болтовня безъязыкая, два распиздевшихся на эскалаторе немых.

Вообще, как говорили в фильме Waking Life, расстояние между средним человеком и гением гораздо больше чем между среднем человеком и орангутангом. Так и оставим незрячих плестись собственной мерной колонной, рука в руке, и не станем рыть дополнительных ям — их тьма, они с ртутью. Пусть нечаянные читатели нашей чаянной переписки не поймут неправильно нашу симбиотическую гениальность — её, увы, нет, и ах. И довольно о генной инженерии.

А вот припомнившейся тебе эпизод из заснеженного акациями детства — то невидаль. Возможно, он есть начало того конца которым оканчивается начало. Я даже вынесу дальнейшее в самостоятельную главку.

В пятом классе молодая шпана била морды татарве, росла, крепчала. И в дневнике моём (ведомом подневольно и не мной, а странными куцыми существами, учительствовавшими в нашей избе-читальне) протлела надпись. Не исключаю, что её первый ощутимый пинок не даёт угаснуть сознанию и по сюда. Изменив фамилии, вменив им в вину вовсе не виноватую куклу, напиханную проспиртованной и пахнущей вином ватой, в моём (да и твоём) кондуите зазначилось: уважаемые породители! Ваш (щёлк-щёлк, тумблер светофора) Иванов разбил стекло (щёлк-щёлк) Петровым. И это использование близкого и любимого Петрова в качестве тяжеловесного орудия пробоя меня несколько смущало грамматически, я тогда не был столь уверен в эластичности и эллиптичности принадлежащего мне языка. Именно так и значилось — Иванов Петровым разбил стекло на втором этаже северное крыло зайдите в диспетчерскую (хриплый мегафон подъездных путей, ржавые крышки, размякшие от придорожной мочи сигареты), как одетая на шпиндель фраза: Иванов Петровым, Иванов Петровым.

Практически это было крещение тем языком, о которым крестившие не имели и смутного мычащего представления, это была их поздняя безграмотность и наша ранняя впечатлительность. Оборот (одновременно и обормот) “Иванов Петровым разбил стекло” (а, признаемся, наши фамилии были и звучнее и громче и приятнее на ощупь) с учётом последовавшей катавасии прожгли в головах ту синхронную дыру, через которую позже и осуществлялось сообщение пустых сосудов. Дальше конечно было больше, но и позже, а вот пятый стеклянный навылет класс остался головоломным (не царапинки, конечно, откуда порезы от упражнения в языке).

Может у тебя это не столь так, не слишком отчётливо было, но я помню досконально.

Как наши вызванные породители характерного и вовсе не стамескного вида с грустью изображали из себя плотников-столяров, пытаясь вставить нововыпиленное спелёнатое стекло в обезглаженную раму, как потом, вероятно, выпивали это дело, как найтовали загибаемыми гвоздочками моновитраж.

Дальше уже воображаю, но пока живо: как оба наших папани идут либо в ближайший ресторан, но по близости там не было, были только пятитонки с яблоками, яблоками хорошо закусывать коньяк, либо всё же к тебе — к тебе ближе и только там уже наполняют. Может, конечно, не было этого ничего — может и вовсе ничего не было, вообще. Такой отчётливый пыльный летний воздух, но не могли же мы бузить летом, летом всяк сидел по собственным шезлонгам и топчанам, набирался из воздуха витамина Ц.

Врез: А помнишь ли ты военрука, который говаривал: витамин Ю против морщин на хую? Как много позднее, на излёте уже и своей жизни и нашего школярства он выстраивал ночным дозором весь личный состав и говорил: вы пьёте и курите, а мне шестьдесят шесть лет и у меня хер стоит!? Он же помнил всего Евгения Онегина наизусть, за что его вероятно и держали в нашей привилегированной школе …

Как потом мы, кажется, били Казакова … как не ясно за что, и не ясно было даже тогда вроде. Как может из-за этого Казакова мы как-то и разбили друг другом стекло, а потом уже его били … Не припоминается, осталась лишь формулировка: Иванов Петровым … Чигидин Вершининым … Морозова Мальцевой … Мурашов Микулинским …

Leave a Reply