Кран

Перелетаешь океан
Ради тяжёлого джетлега
Туда,
Где небеса
Так сжались надо мной
Что уж не видишь неба
Не слышишь гром
И в ванной капли
А только тапки и покой
И крем для рук совсем ночной
И в нос глазные капли
И щёки в тальке
И расчёска в пакле

Originally published at Черенок от лопаты. Please leave any comments there.

Фижмы (разбухая)

Друг Гру! Руки твои выложены чешуёй жужелиц — лепестками прокаленного хитина. Пересверки синего с зелёным, перетёки лазури в синь, белые блёстки. Ты кайман.

Гурча, друг Друга Гру! Губы плотной смоляной ночи, чуждо упругие, перламутровые расселины оскала. Нёбо обло, заглазны дуги — их брови отдельностоем. Твёрдым выпилом сидня губы — подбородок? Чешь. Выбоина. броская линия. Речи отточий — молчание, клокотание, борчи. О, эти борчи! Молча.

Борчи — тонкие шипы крочей, очередь ажурного ввыся, трож вобрья. Лактон сочленений, борозды на челе, перетянутые тремоллеющей струной — жидкий вибрант всполохов, крикливый поток бугристой патоки — магма. Борчи рассыпчаты, всклокочены, хрупки. По ним переползают пушистые торжики, палевая шерстка, зёрна глаз. Борчи эндемичны, торжики проворны.

Чур на мне одеты трофеи. Чур прыткая речушка течёт под моими окнами, чур мои окна — витражи, чур на чердаке друзья, чур в дедовом чемодане живёт ружье, чур я пыж.

Шомполом меня притапливают в гладком стволе, холод проглатывающей тьмы, упор в дробь; далеко подо мной ладонь тискает вычурный крючок, глаз рыщет жертв, мне войлочно и сухо, я пахну маслом, расправлен по краям, касаюсь растопыренными ворсинками металла, завинченной петлёй меня додавливают, я вбираю округлости плотных ядр и окончательно угнезжаюсь. Скоро выхлопнет капсюль, захрустит порох и полыхнёт ствол, плюя пепел и обожжённые края, протёртые о метал до тления, до рассыпчатого чёса — случайные волоски, песок окалины.

Гру, Гурча, други — громоздча каждодневно, в треугольной газетной малярке, я свешиваюсь с чердака и, целя в тряпичный мяч, всгикиваю — жми!

Originally published at Черенок от лопаты. Please leave any comments there.

о сообщничающих исподтишка

Есть рифма на неприсутствующие слово, рифма отсутствия. Слово, которое могло бы быть, но не было—не выпало, и вот—выпадает. Слово-пушкин, и к нему рифма—явная, открытая, на подразумеваемое, тогда: читая текст, ты всё время пятишься, ты вдруг ловишь приглушённый отзвук и видишь, что отзвук этот неслучившегося звука, пронёсшегося мимо окна мотоцикла, которого растаял грохот в тихоте шарков. Шарк—круглая акула, это билингва—всамделишная, не вытренированная.

Стоят крещенские морозы
Дозором красным средь людей
Читатель ждёт уж слова трактор
так на ж, лови его скорей.

Ахинейно и неумело, вычеркнем.

Стоят крещенства деревеньки
Морозно, зябко им—снега,
Лежат поверх завалинок как розы,
Пенька лежит глазами катаракты.

Видишь ли Хлебникова последней строкой, как в тире выскочившего? И— последняя рифма ушла к каким-то ебеням, в неудачу верхней строфы. И не хлебникова—а так, младофутуристов. Причём здесь чётко обозначено это отсутствующее слово, предельно. Но его может не быть вовсе—и вместе с тем быть нерушимо. При этом, для сохранения живизны струкции неудачно выпирать его и порошить глаза, а надобно лишь шишь— накернить.

Иверни—выверни. Вот жеж (жеж—постаббревиатура НЭПа, вообще развить тему постаббревиатур много дальше Пригова с его «пришли ппс к нир, держа в руках лбт и говорят им: ебали мы вас в рот. а те и не знают, что и ответить … постаббревиатура—не связана с аббревиацией прямо, но косвенно, рассматривая сложившееся как самость словную, как другую фонетику, когда уже всё же входит гоголем хлебников и говорит—СССР, РыбПродНадзор, это же мои фонемы! толстые, пишущие на дамских ручках несказанную абракадабру, и дамы, стыдливо разгадывающие её (или наоборот, наоборто—агния наоборто, даже, для упруг—агния наабордо, откуда уже до бридо—шаг, а это излишне, отступаем), дамы, считывающие влагалищным дискремблером французскую вязь тайнописи, всё инверсно; от постаббревиатур несёт не постом, но постМ, а он маркер хуже бридо, назовём—акроанемичность.

Акроанемичность—слабость акронима противостоять себе как фонеме, слабость исторгнуть семему безличную или близкую к развёрнутому значению, бессильность напыженного упаклёванного смысла перед торжеством бу. Всяк аббревиирующий—буквоед и словороженец. Развивать всё же акроанемичность (землю—колхозам) позднее, добротнее и скобка, наконец, закрывается, вот жеж убогие рифмы, переиначу.

Иверни—выверни в свой раствор берёт не многих. Но и тех, кого очевидно сажает на борт, не видно на палубе! таверны и прочие верные ветры и трезвенники не пошли, их не пустили. Они, быть может, были не нужны, но мы о силе. О рифме отсутствия, о сусеках невычленности—фонетичной. Но не о пустотном отсутствии, а о полном—когда сотканность столь заметна, что жмёшь призрачную ладонь, и после спохватываешься невидимости собеседника словами «хули?» так пушечно просвистевшее воспоминание обратнокающегося велосипеда с парадоксально часово крутимыми педалями.

Вернуться поднять оброненную перчать, поднять, вторократно выйти на крыльцо и только тогда окончательно спохватиться отсутствию первой. Исступлённо искать строчку беовульфа, найти в замшелом переводе лишь затем, чтобы перечеркнуть негодность воспоминания.

Я не сытый, я скорее мысль,
Ось; я не такой.
Вечереет, мной покрывает изморось
Стой, ты, обернись.

Отчётливое состояние (врозь). Вот зачем скобки и отступы.

Originally published at Черенок от лопаты. Please leave any comments there.

Заброшенные в чаплыжнике

взять бы самого себя за хуй, раскрутить да закинуть в чаплыжник и выбирайся потом оттуда как сам знаешь. Каксамзнаешь.

а не выберешься — так чтож? жопей да перденей.

Так и поступим. Такипоступим.

Originally published at Черенок от лопаты. Please leave any comments there.